Ген мужества
Шрифт:
- Ты не спрашивал, - парировал гусар и, откинув ментик, продемонстрировал Станиславу и Семену пятно крови на красном доломане. Красное на красном не очень заметно, но кровь, высохнув, потемнела, а потому пятно было вполне различимо. В отличие от гимнастерки Воробьева, прореха в доломане была не заштопана. Ну, ясно, не гусарское это дело - шитье.
– А хоть бы и в жопу, так что? – сверкнул глазами на Семена гусар.
– Боевых ран и шрамов офицеру и дворянину стыдиться не след… Извольте взглянуть, вот сюда меня угораздило, сударь, - он снова повернулся к Стасу, - в самое сердце. Итальянец улан проткнул
Стас посмотрел на Семена, но тот отрицательно качнул головой:
- Не, не я, вон тот вторым был, – Семен, криво усмехнувшись, оглянулся, и Стас проследил за его взглядом – в помещении, где они находились, был еще и четвертый. Он лежал на дальней кушетке, с головой укутавшись шинелью и, по всей вероятности, спал. – Поручик Орлов, белогвардеец. Белая кость, голубая кровь. Дрыхнет как сурок, - хохотнул старшина.
- Я не сплю, - глухо подал голос поручик Орлов.
- Так присоединяйся к нам, - позвал Семен, - тут у нас новый член образовался, четвертый…
Орлов не ответил, только дернул плечом под шинелью.
- Голубая кровь, - снова повторил Воробьев.
Окон в помещении не было, а в одной из стен угадывался контур дверного проема. Низкий белый потолок - не крашеный, натяжной, скорей всего, посредине большой растровый светильник дневного света, гладкие идеально ровные стены со светло-серым покрытием.
- Что-то не очень все это смахивает на загробный мир. Но и на госпитальную палату эта комната тоже не похожа – ни капельниц, ни каких других медицинских причиндалов… Может и правда, предбанник рая? – усмехнулся Стас.
Штаб-ротмистр пожал плечами:
- Честно сказать, милостивые государи, я себе свою смерть как-то иначе представлял. Думал, ангелы встретят и с песнопениями к боженьке отведут. А он уж решит, куда меня определять - в рай, за геройства во славу Отечества или в ад - за земные прегрешения…
- Загробного мира нет! – решительно перебил Сокольского Воробьев. – И рая никакого нет, и ада. И вообще – бога нет. Это все поповские сказки! – Он глянул на Стаса. – А ты, парень, из какого времени сюда пожаловал? Из будущего, али еще откудова?
- Да вроде… из будущего. Я так понял, тебя, Семен, в тысяча девятьсот сорок пятом… ранило?
- Ага. В ём. Весной сорок пятого года дело было. Однако в самом конце войны. Осталось чуть, да… Только не ранило меня, а убило напрочь. Осколком, я же рассказывал, прямиком в мотор.
- Хорошо, - нехотя согласился Стас, - убило. А… - Стас замялся, не зная, как обратиться к дворянину Сокольскому, все же решил не выкать, - а тебя, Прохор, улан из итальянской бригады генерала Орнано в восемьсот двенадцатом на пику взял?
- Двадцать шестого августа одна тысяча восемьсот двенадцатого года, - подтвердил гусар, спокойно восприняв такое свойское к нему обращение, даже, напротив, с уважением взглянув на Стаса, подивившись его осведомленности.
А Стас уже не
- Седьмого сентября по новому стилю, - машинально перевел Стас дату. – Выходит, что для вас, мужики, я из будущего. В двухтысячном меня… - Стас запнулся, не зная как сформулировать это событие; признать себя мертвым ему не хотелось, - ну, в общем…
- Убило, - подсказал Семен. – А этот, - Воробьев кивнул на поручика Орлова, - мне ничего о себе не рассказывал. С гусаром о чем-то шушукались, когда я в себя приходил. Ему, видать, со мной разговаривать происхождение дворянское не позволяет. С гусаром - да, а со мной…
Поручик резко откинул шинель, встал и подошел к ним.
На вид ему было около тридцати или чуть больше. Бледное мужественное лицо – прямой нос, впалые щеки, брови вразлет и неожиданно яркие синие глаза. Однако ни радости, ни печали в них не было.
- Происхождение тут абсолютно не причем, - спокойным размеренным тоном сказал он и, на секунду задумавшись, добавил: - Теперь не причем. Мы нынче все четверо в одинаковом положении. И происхождение нынче у нас одно – из покойников мы. А молчал… потому что худо мне было. Непросто, знаете ли, господа, узнать, что ты родину потерял.
- Ты жизнь свою потерял, - возразил Семен, - а родина… что ей сделается? Это ведь Россия! Россия стояла и стоять будет! Мы ее ни французу, ни вам, белопузым, ни Гитлеру не отдали. Пинками до самого Берлина фашистскую сволочь гнали! Кстати, - Семен посмотрел на Стаса. – Меня двадцать второго апреля сорок пятого убило, война еще долго продолжалась?
Стас покачал головой:
- Недолго… – быстро посчитал в уме, - через шестнадцать дней закончилась. Девятого мая – День Победы. Это святой день. В России девятого мая всегда военный парад проходит, и праздничный салют дают.
- Да, чуточку… - с досадой произнес Семен, - совсем маленько не дожил я. Всю войну прошел, четыре года считай, а до дня победы… эх!
Воробьев замолчал, и все молчали. Прохор со Стасом сочувственно смотрели на Семена Воробьева, который вдруг заморгал глазами и стал суетливо шарить по карманам. Во взгляде синих глаз Орлова сочувствия не было, но Стас успел заметить, что поручик вообще особой эмоциональностью не отличается.
- Поручик Орлов, - прервал он молчание и кивнул, представившись, – Юрий Андреевич. – Добавил тихо: - Убит при взятии Царицына. Прошит пулеметной очередью в августе одна тысяча девятьсот восемнадцатого года.