Генерал Ермолов
Шрифт:
Размягченные жарой генерал и его адъютант задумались — каждый о своем. Граббе был покорен красотой княгини Констанции; Ермолов же размышлял о солдатской своей судьбе. Конечно, в тридцать два года уже наскучило одиночество, и он мечтал о женитьбе. Но жизнь еще не давала к этому повода…
Незаметно, как это бывает в душный летний день, появились тучи, зарокотал гром, и все вокруг стало избела-черно от дождя. Теплые струи с однообразным шумом застучали по аллее.
— Павлуша! Давай-ка, брат, выкупаемся на дожде, — предложил Алексей Петрович.
Раздевшись,
Алексею Петровичу стоило немалых трудов уговорить своего адъютанта явиться на другой день к обеду, устроенному в честь приехавшей кузины Констанции.
— Да что ты, право, смущаешься, телепень! Ведь все это одно женское притворство да хитрости! — внушал он Граббе.
— Не могу, Алексей Петрович! Стыдно! Я навеки осрамлен! — твердил подпоручик.
— Если сам не можешь, тогда тебе я приказываю! — решил дело Ермолов и повел упиравшегося молодого человека за собой.
Надйн была хрупкой блондинкой с нежной, жемчужного отлива, кожей и бледным сероглазым личиком. Прелестная девушка, в которой смешалась русская и польская кровь, она скромно сидела возле Ермолова и отвечала на вопросы звонким и чистым голосом.
«Словно бубенчик серебряный… — Ермолов украдкой поглядел на нее, чувствуя кружение в голове. — До чего хороша! Неужто это мой жребий, моя судьба?..»
Вечером во время фейерверка они гуляли с Надйн по парку, глядели, как водометы перед замком выбрасывали искрящиеся, подсвеченные струи. Бродя по аллее, Ермолов невзначай завернул с девушкой к беседке. Там слышался приглушенный женский смех и ответное робкое бормотание.
Алексею Петровичу показалось, что он узнал голос своего адъютанта. Проводив Надйн, он понял, что не заснет этой ночью, и пошел по дорожке куда глаза глядят.
Парк незаметно сменился лесом, потянуло прелью. Внезапно под ногами зачавкало, и Ермолов скорее угадал, чем увидел, впереди илистое и тенистое место, покрытое стоячей водой. Раздался резкий крик полуночника козодоя. По перу — сова, по стати — ласточка пролетела совсем близко, задев лицо. Алексей Петрович повернул назад.
Спал замок, только верхний полуэтаж был освещен единственным огнем, где был зажжен канделябр. Ермолов подошел ближе и увидел пригоженькое личико Надйн. Она сидела у окошка и припекала локоны щипцами. Алексей Петрович стоял под дугообразным каменным сводом, прикидывая, что может взобраться на верхний ярус покоев. Он примерился и, цепляясь за выступы, полез вверх, затем подтянулся
Надйн была не одна. Рядом с нею перед венецианским зеркалом, у столика, заставленного золотыми и хрустальными ароматницами, сидела княгиня Констанция.
— Не понимаю, что ты нашла в этом великане… — говорила она. — Он не затолкал тебя в вальсе своими копытами? Он ложится грудью на стол, когда ест, отвечает невпопад, а потом вдруг говорит колкость. Я бы, честно говоря, предпочла его адъютанта…
— Что ты, наверно, уже и сделала, хитрая бестия! — пробормотал Ермолов, отстраняясь от окна.
— Нет, ты не права… — своим мелодичным голоском отвечала Надйн, — он очень хороший… Сильный и добрый…
— Надеюсь, ты не говорила с ним о своем положении? — сказала, брызгая на себя духами, княгиня.
— Увы, Констанция, я не умею лгать… Я объяснила Алексею Петровичу, что не имею доходов, что я бесприданница…
Ермолов тихо спустился на землю. «Сколько жить в безженстве!» — повторял он себе. Он чувствовал, как радость наполняет его душу, как все естество его обнимает весна.
Так протекло несколько счастливых дней. Вскоре пришло повеление от Аракчеева срочно отправиться к границе герцогства Варшавского для пресечения смуты. Алексей Петрович отложил решительное объяснение.
В изнурительных переходах, бивачных ночевках он думал о Надйн, о возможности будущего счастья. Но мысль, что его бедность помешает их благополучию, все чаще навещала и грызла его. «Ведь я гол, как бубен, я — бубен бубном… — повторял Алексей Петрович. — Мне за тридцать…
А она — юный, нежный цветок… Могу ли я лишать ее будущего?..» Он готовил себя к нелегкому объяснению, но уже предвидел, что вряд ли решится на брак. Были у него и прежде всаречи, знакомства, но всегда он расставался пото.м бескручинно.
Теперь иное дело…
Житомирский губернатор давал бал, на который были приглашены не только знатные местные жители, но и шляхта из дальних городков и местечек. Пары шли в котильоне, когда появился Ермолов в сопровождении группы офицеров.
Предоставив молодежи свободу развлечений, он медленно шел вдоль залы, ища среди танцующих ту, которая занимала его воображение и имела к нему равную привязанность.
Надйн танцевала с кукольно-красивым шляхтичем и, завидя Ермолова, поспешила найти повод, чтобы оставить своею кавалера.
— Надйн… Как ты хороша… — прошептал генерал, мучаясь мыслью, что страшно пойти на решительное объяснение. — В первый раз в жизни пришла мне мысль о женитьбе, о союзе счастливом и прочном. Дом, очаг, семья — как славно! Да, очаг, но какой? Ни у меня, ни у нее нет состояния, а я не в тех уже летах, когда столь удобно верить, что пищу можно заменять нежностями!..
Тем временем собравшаяся в боковой зале у накрытых столов шляхта крутила усы за медом и горевала о трудной судьбе польской матки-отчизны. Громче остальных ораторствовал тучный старик с серебряными подусниками — почетный попечитель Кременецкой гимназии граф Чапский.