Генерал коммуны. Садыя
Шрифт:
— На все плюю, Хорька, кроме денег. Денежным хочу быть. Вот и все. Чтобы ты позавидовала, знала, с кем дело имеешь, вот. Не задавалась… Буду я, Хорька, богатым?
— Богатым не знаю, — сказала она, — а рогатым… да.
— Баба ты, баба… — И, пробежав взглядом по стене, саркастически бросил: — Не видно на твоих стенах культуры, Хорька! Голых баб на стенах нет — это сейчас модно, по-за-граничному. А у тебя карточки солдат каких-то… — Пригляделся к фотографии молоденького лейтенанта, удивился, зло сплюнул. — Что? И он?
Хотел
— Не смей!
— Что, любовь?
— Кто бы ни был. Не трожь!
Встретились глазами, — хуже ножа взгляд у Хорьки. Обмяк Остроухов, махнул брезгливо рукой. — Эх, сука ты, сука, — и, пододвинув к себе уцелевший стакан, налил коньяку. — Доносить пойдешь? — утихнув, спросил он.
— Привычки к этому нет, — прищурившись, ответила Хорька. — Да и не видела я, — она усмехнулась, — это к тому, чтобы не отвечать с тобою вместе.
— То-то, — осмелел Остроухов, — одно дело увидеть и доказать, а другое — гадать, как ты.
И он потеплел.
— Выпьем. Такой в лучших ресторанах подают…
— Не буду.
— Почему?
— Сыта я.
Выгнать надо бы его, Остроухова, — и выгнать навсегда… Да, да, выгнать, выгнать, и даже из памяти. Не выгнала Хорька. Не хватило Хорьки на это.
В сенцах, лаская жилистое потное тело Остроухова и хмелея от выпитого вина и горя, заснула Хорька пьяным сном…
А проснулась, единственно, что хотелось — рассолу, да искупаться в Хопре. Спуститься бы огородом вниз по тропке и — бултых в нежную, пенящуюся, как парное молоко, воду…
Болела, разламывалась голова, и было тошно вспоминать Остроухова — к отвращению примешалась боль, кололо где-то под лопаткой, и еще что-то такое, непонятное, отчего еще страшнее становилось жить на белом свете…
10
Это был деловой и во всех отношениях приятный день. Петр Степанович Волнов вылез из кабины самолета местной линии, по-дружески, как со старым знакомым, попрощался с летчиком и, купаясь в солнечных лучах, с видом здорового и довольного собою человека, пошел по шелковистому ковру поля.
По полю навстречу уже бежал запыхавшийся человек. Волнов остановился, прищурил глаза. Без сомнения, это Васька, его шофер.
— Петр Степанович, — запыхавшись, Васька вытянулся перед Волновым почти по струнке, — виноват, не рассчитал по времени.
— Ну что ж, — неопределенно протянул Волнов. Он как-то и не успел обидеться на шофера, задержавшего машину. — Опаздывать, конечно, нехорошо, — заметил он тем не менее. — В другой раз, брат, смотри…
Они миновали летное поле, Волнов сел в голубую «Волгу».
— Домой? — спросил Васька.
— Нет, не угадал. Поедем в управление.
Чувствуя хорошее настроение начальства, Васька тоже приободрился, приосанился.
— Удачная поездка была, Петр Степанович?
— Удачная, Василий. На пять с
Волнова на два дня вызывали в область. В областном управлении сельского хозяйства его принимали с почтением, еще бы — работник он старый, опытный, кроме того, Курденко, начальник управления, помнил добрые слова, сказанные в адрес Волнова самим первым секретарем обкома. Он даже пошутил, что, мол, с Волнова «причитается». Пришлось и впрямь выпить на дорожку. А как же! Похвалу же секретаря обкома Волнов использовал на полную катушку: выхлопотал в «Сельхозтехнике» два самосвала да еще кое-что и в придачу.
Проезжая мимо райкома, Васька было притормозил и искоса глянул на Волнова, но тот спокойно жевал папироску. Машина проехала райком.
В управлении сельского хозяйства Волнов не сразу прошел к себе в кабинет, а заглянул сначала в один, потом в другой отдел, кого-то на ходу отругал, с кем-то перекинулся шуткой.
— Начальство в расположении, — заметила секретарша плановику в приемной.
Но настроение Волнова неожиданно испортилось. И всему виной был как раз этот самый плановик.
— Петр Степанович, а ведь вышла заковычка.
— Какая? — удобно расположившись в кресле, улыбнулся сквозь дым папиросы Волнов.
— Опять Русаков отсебятину начал. Колхоз его, «Коммуна», севооборот нарушил…
— Как нарушил?
— А вот смотрите…
— Подожди, — остановил его Волнов жестом и взял в руки сводку хлебопоставок. Он быстренько пробежал глазами по мелким строчкам машинописи, — что, коммунары предпоследние? — удивился Петр Степанович.
— Вот я и говорю, — осмелел плановик. — Не слушаются нас, все не по-ихнему. Одним словом — отсебятина. А вот смотрите. В девятипольных севооборотах одни предшественники заменил другими. Горох поменял с кукурузой. Мы такие севообороты обычно всегда относили к неосвоенным.
— А вы чего смотрели?
— Да мы что! Весной Русаков давал сведения по плану, все было в ажуре. Я случайно поехал — вот и натолкнулся, сами понимаете… Пошел к председателю, а он, Чернышев-то, меня по матушке, я тебе не агроном. А Русаков смеется: частичная, мол, замена культур при сохранении севооборота в целом — это привилегия агронома. Право, дескать, его. Я вам скажу, что действия Русакова заразительны, — тихо, будто по секрету, доложил плановик, — вон и Ярцев из Вишневого, чуть что — на дыбы: мол, Русакову можно, а мне, выходит, нельзя…
Волнов насупился, строго посмотрел на плановика.
— Так что делать? — сотрудник стоял почти навытяжку, и в голосе его сквозила виноватость.
— Немедленно вызвать Русакова!
Лицо плановика стало серьезно-деловым; кивнув, он тотчас же вышел.
Волнов, оставшись один, заходил по кабинету.
«Ох уж этот Русаков… Сколько он мне крови испортил! И теперь опять. В области знают, что у нас с севооборотами все в порядке, а он номера выкидывает…»