Генерал Раевский
Шрифт:
Александр Васильевич любил облачаться в чистое, свежее и не любил нерях. На ноги он натянул грубые, домашней вязки, но очень тёплые шерстяные носки.
— А теперь надобно состряпать до заутрени письмо, — сказал он жившему при нём отставному офицеру Ставракову. — Все теребят с меня денежки. Я, что ли, их делаю? Никакого порядка! Хоть в петлю лезь.
После отставки к нему посыпались просьбы, о которых до того он и не ведал. Требовала уплаты долгов бывшая жена Варвара Ивановна; претендовал на немалую сумму зять Николай Зубов,
— Во всём разберусь, Александр Васильевич, и отпишу как надо, — пообещал Ставраков, раскладывая на столе бумаги.
— Вот-вот, Семён Христофорович, отпиши, чтобы вдругорядь им было неповадно.
Ставраков с полуслова понимал Александра Васильевича, своего бывшего начальника, и умел коротко и округло выписать на бумаге необходимое. Когда Суворова отстранили от службы, он тоже написал рапорт об отставке. Вместе с ним уехал в Кобрин. Там его арестовали, отправили в Киев, но потом освободили, и он тотчас направился в Кончанское, куда удалился Александр Васильевич.
Ставраков был в курсе всех денежных дел фельдмаршала и потому недолго скрипел пером, сочиняя ответную бумагу.
— Написал, послушайте.
Суворов остался доволен, однако же кое-где сделал поправки.
— Теперь перепиши набело. Возвращусь из церкви, учиню подпись.
Управляющего он предупредил, что придёт вместе со священником и чтоб непременно к обеду была редька да рябиновая настойка. И чтоб был готов самовар: вдруг батюшка пожелает побаловаться чаем.
— Всё будет, ваше сиятельство. Впервой, что ли, гостя встречать, — отвечал управляющий.
Из церкви Суворов возвратился не скоро, довольный и возбуждённый. Вместе с ним пришёл отец Фёдор, дородный, с зычным голосом, почти на полголовы выше щуплого хозяина.
Денщик Прошка у порога доложил, что всё готово, как велено, и его Катерина ждёт команды, чтобы накрывать стол.
— Пусть накрывает, и кличь Ставракова, — распорядился барин.
Ставраков не задержался, и Александр Васильевич стал ему рассказывать, как сегодня лазил на колокольню и помогал звонарю отбивать звоны.
— То-то я и подумал, что звонарь пьяный, — сказал невпопад Ставраков.
— Ох-хо-хо! — раскатисто рассмеялся отец Фёдор.
— Ты сам пьян, — обиделся Александр Васильевич. — Видишь, руки как натрудил.
Пока Катерина и Прошка накрывали на стол, Суворов, Ставраков и отец Фёдор успели обсудить сельские дела и осудить вольнодумца Наполеона, дела которого были им совсем не по душе.
— Ну-с, с чего начнём? — хитровато поглядел хозяин на гостя и потянулся к графинчику. — Надеюсь, батюшка, с мороза не откажетесь?
— Не откажусь, Александр Васильевич. С удовольствием.
— У нас и редька для вас приготовлена. Подвинь-ка, Семён Христофорович, батюшке
Они выпили по рюмке, закусили грибками да редькой и начали аппетитно есть дымящиеся щи. Снаружи послышался звон колокольцев.
— Никак к нам, — встревожился Ставраков.
— Поди-ка, Прошка, выглянь, — приказал Суворов. — Кого это там несёт?
Прошка выскочил и тут же возвратился, впуская в дверь запахнутого в шубу человека. Концы его башлыка были завязаны узлом.
— Вы кто? — спросил Суворов. — Что надобно в сей обители?
— Я флигель-адъютант нашего государя граф Толбухин.
— Ну-ну?
Прибывший достал из обшлага шинели конверт с российским гербом.
— От его императорского величества фельдмаршалу Суворову.
Александр Васильевич стал читать. В комнате воцарилась тишина. Все смотрели на его настороженное лицо, предполагая недобрую весть.
Признаться, Александр Васильевич, не получив от императора ответа на своё последнее письмо, которое послал в ноябре, считал, что службе уже конец, что здесь, в Кончанском, предстоит прожить последние дни. И вдруг предложение возглавить Итальянскую армию.
— Ура! Ставраков, живо бумагу и перо!
Суворов выскочил из-за стола, не объяснив, что произошло. Глаза его молодо блестели, на щеках вспыхнул румянец.
Потеснив батюшку, он вывел на чистом листе: «Тотчас упаду к стопам Вашего императорского величества» — и размашисто расписался.
— Возьмите и передайте императору, — протянул он бумагу Толбухину.
Сознание, что он, Суворов, нужен России, армии, оттеснило обиду, недавнее намерение уйти от мирской жизни в монастырь, посвятить оставшиеся дни служению Богу.
— Ваше сиятельство, письмо вы сами вручите императору, — ответил прибывший. — Вы должны ехать сейчас же. Мне приказано сопровождать вас.
— Тогда, граф, отдохните с дороги. На сборы не потребуется много времени.
Обращаясь к управляющему, Суворов скомандовал:
— Матушинскому приказ! Час — собраться, другой — отправляться. Поездка с четырьмя товарищами. Я — в повозке, а они — в санях. Лошадей надобно восемнадцать, а не двадцать четыре. Взять на дорогу двести пятьдесят рублей. Егорке бежать к старосте Фомке и сказать, чтобы такую сумму поверил, потому что я еду не на шутку. Отец Фёдор, подтверди, что я тут служил за дьячка и пел басом, а теперь буду петь Марсом!
В тот же день Суворов и сопровождающие выехали из Кончанского. Вместе с Толбухиным они прибыли в столицу ночью, уставшие и замерзшие. Но Суворов не изменил своему правилу: на следующее утро он был уже на ногах.
— Прошка! — окликнул он денщика. — Готовь платье идти к императору.
Но тот не спешил. Явился нечёсаный, кое-как одетый и во хмелю.
— Когда же ты, чёртов сын, успел? Неужто забыл, какой сегодня день?
Тот виновато сопел и переминался с ноги на ногу: