Генерал Раевский
Шрифт:
Тут же я просил Платова пересказать эти слова князю Потёмкину».
Неизвестно, передал ли казачий атаман эти слова Потёмкину или нет, только Андриан Денисов продолжал службу в полку. А причина неудовольствия светлейшего состояла в том, что некогда он имел неприятность с дедом Андриана, Фёдором Денисовым, бесшабашным казачьим генералом и первым донским графом. Ныне Потёмкин решил отыграться на его внуке.
Вскоре Андриан Денисов познакомил Раевского со своим знаменитым дедом.
— Знал, знал твоего отца, — заявил тот, пожав Николаю руку. — Храброй души был офицер.
Сухопарый и подвижный генерал ходил слегка боком, прихрамывая и волоча ногу. Левая рука висела плетью. Всё тело было в рубцах.
Вот уж кому в сражениях не везло! Человек исключительной отваги, он лез в самое пекло, где в его чине и
Воспрянув от кружки вина, генерал стал демонстрировать раны.
— Вот этот, — ткнул он в шрам на боку, — я получил в первом сражении. Тогда был молод, горяч. Врубился в турецкую конницу с сотоварищами, там меня и пырнули. Но прежде семерых янычар отправил к Аллаху. А вот эту отметину оставила пуля. Прошла, проклятая, сквозь меня. Вот сюда вошла, вон там, — закинул он руку за плечо, — вышла. Зришь? Зато удалось схватить ихнего главнокомандующего, сераскера, стало быть, да двух пашей, Омара и Чаушу. Случилось это в семьдесят третьем году у Карасу. А в следующем году пуля угодила в грудь и тоже прошла насквозь. Это было при Козлудже. А под Шумлой получил рану в левую ногу. Сухожилие малость задело. А вот эта рана из шведской кампании. Пуля попала в правую руку и застряла, чертовка. Хорошо, поблизости дохтур находился. Стащил я рукав чекменя [5] , приказываю ему: «Выковыривай!» Он попытался возразить, но я-то был генералом, не посмел он ослушаться. Выковырнул пулю, перебинтовал руку, я тут же на коня и помчался орудия батареи расставлять. А вот это срамная рана, — продолжал Денисов и ткнул в ягодицу. — Угодила, паршивка, когда я привстал на стременах. Хотел подать команду, да не смог: огнём так и обожгло задницу. А вот эта, на ляжке, отметина от ятагана [6] . И на щеке тоже от него.
5
Чекмень — верхняя, с длинными полами одежда у казаков; мундир казачьего офицера.
6
Ятаган — кривой меч у народов Ближнего и Среднего Востока.
— Сколько ж у тебя ран, дедуля? — спросил Андриан.
— А я уж и не помню. Сбился со счета. Кажись, восемнадцать, не то двадцать. Вишь, как разрисован.
На его теле не было живого места.
О его храбрости ходили легенды, и, может, потому меле ним и Платовым наблюдалось скрытое соперничество: один другого недолюбливал.
Прослышав о лихом казаке, императрица Екатерина пожелала видеть его. Наверно, она ожидала узреть великана, наподобие своего любезного Григория Потёмкина, и не смогла скрыть удивления, когда в кабинет вошёл ничем не примечательный, разве только хромотой, худощавый жилистый казак.
— Ты и есть Денисов?
— Точно так, ваше величество. Он самый.
— Как же тебе удаётся побеждать столь сильных врагов?
— Смелостью, любезная матушка. Без неё не то что в крепостную, но и в обычную дверь не втолкнёшься.
— Да к тому ж ещё и не генерал...
— Не смею возразить. Без генеральских эполет воевать тяжко.
И стал он генералом.
Рассказывая историю своих дел, дед не обходил вниманием турецкого пашу Черкеса, с которым пришлось ему встретиться у Дуная.
— Понимаешь, он брал силой своей, огромадный такой, что копна в седле, но и храбрости ему не занимать было, да к тому ж лютый. Ейные турки как услышат Черкеса-пашу, так в трепет приходят, дрожат, будто лист осиновый. А тот самый паша как услышит «Денис-паша» — так меня турки прозвали, — зубами заскрежещет, совсем чёрным становится. А из-за чего? Да всё из-за того, что бил я его, хитростью одолевал. Помню, однажды усадил я в скрытую лощину два полка, разъяснил командирам, что и как надлежит делать, а сам повёл полусотню к крепости, где Черкес-паша засел. Подскакали к крепости, лихо джигитуем на виду у янычар, казаки кричат обидное, растравливают их. Словом, делают всё так, как я научивал. Турки в нас из ружей палят, да что толку? Даже ядра из пушек метали. А мы-то в рассыпном строю, и ядра не страшны.
— Ну а потом что было, дедунь? — теребил вояку Андриан.
— Сейчас расскажу, дай только табачку вдохнуть.
Дед доставал из кармана табакерку, заталкивал в ноздрю понюшку и, испытывая удовольствие, чихал. Вытирал платком слёзы и продолжал рассказ:
— А однажды я с ним встретился, с этим Черкесом-пашой. Я с полком, и он тоже с такой примерно силой. «Эй, Денис-паша, давай один на один сразимся!» — кричит турок, конечно, толмач мне переводит. «Ах, думаю, чего ж не сразиться! Шашка востра, конь резвый». Говорю казакам, чтоб отъехали подалее, но глаз с меня не спускали: в случае, если турки подлость какую учинят, чтоб мигом подоспели. Отъехали и турки. Остались мы вдвоём, в сотне, а может, чуток и поболее саженях друг от друга. Прокричал он что-то страшное и на меня! Сабля в руке сверкает. А я тоже вырвал саблю — и к нему. Знаю, силой его не одолеть, нужно брать вёрткостью да хитростью. Рубанул он раз, я увернулся, а после полоснул и я, но не по нему, а по поводьям. Уж такого паша никак не ожидал. Вроде бы сам на коне, а в деле — чурка. Конь-то без управления, с ним никак не совладать! От неожиданности турок чуть с седла не брякнулся, да вовремя схватился за шею коня. И тикать! Я — за ним. Он мчится, схватился одной рукой за гриву, а второй бьёт конька саблюкой плашмя, чтоб скорей нёсся. Да ту саблю и выпустил из рук. С умыслом или как, не знаю. Только остался он безоружный. Ну а безоружного, известное дело, не бьют... Так и умчался он.
— А сабля? — спросил Раевский.
— Сабля досталась мне. Хорошая такая, закалки отменной. Я потом казака ею одарил. Лихой был казак, в одном деле отличился. Пусть врага бьёт его же оружием...
Летом последовал приказ: совершить экспедицию под Хаджибей во главе с генералом Палёном. Экспедиция была непродолжительной. Всполошив неприятеля, казачьи полки так же стремительно скрылись в бескрайней степи, отходя по приказу к Очакову.
Наступила ненастная осень с острой стужей, метелями и обильным снегопадом. Снег был столь глубоким, что на дорогах выросли сугробы и они стали непроходимы.
Боевые действия прекратились, войска рыли землянки, заготавливали топливо, используя камыш. Из-за отсутствия фуража начался падеж коней.
А в начале декабря от корпусного начальника поступило повеление направить большую партию казаков к Бендерам для захвата пленного. Командиром назначался Андриан Денисов. Он должен был отобрать в команду две сотни подготовленных казаков и командиров.
— Полагаю, что вы достойны быть в этой команде, — сказал он поручику Николаю Раевскому.
— Почту за честь оправдать доверие, — ответил тот.
На выполнение задания отряд выступил ночью. Стояла суровая непогода. Всадники не ехали, а брели, утопая в снегу. Чтобы согреться от пронизывающего холодного ветра, шли пешком, ведя лошадей под уздцы.
На рассвете они вышли к селению, где расположилось турецкое подразделение. Произведя накоротке разведку, выработали план нападения.
— С Богом! — заключил Андриан Денисов. — В атаку, марш-марш!
Нападение было внезапным, согласованным. Пленного, или, как его называли, языка, захватили без шума, затолкали в рот кляп, накинули на голову мешок, связали руки и ноги.
При возвращении отряд набрёл на принадлежавшее туркам стадо скота в сто голов. Животных погнали в расположение казачьего отряда.
Корпусной начальник удостоил отважных казаков посещением. Провёл разбор их действий, отметил боевую выучку. Особую похвалу высказал поручику Раевскому.
В феврале 1789 года Николая в чине премьер-майора перевели в армию, в Нижегородский драгунский полк.
Полк имел старейшую историю. Он был сформирован в 1701 году в Новгороде из рейтар, копейщиков, гусар и служилых людей сотенной и полковой службы: Вятской, Деревенской, Шелонской и Обонежской пятин, Бежецкого Верха, Твери и Старицы.