Шрифт:
Глава первая
После праздничной службы гости и офицеры рассаживались перед белым полотном и оглядывались то на Самсонова, то на синематографический аппарат. Должны были показывать хронику недавней Балканской войны, где, как многим известно, на стороне Болгарии участвовали русские добровольцы. А мало кто помнил, что и Самсонов восемнадцатилетним корнетом воевал в Болгарии с турками вместе с таким богатырями, как Скобелев. И вот Самсонов, грозный могучий медведь, в белом летнем мундире, туркестанский
Командующий Туркестанским округом, генерал-губернатор, не любит Азии. Он здесь чужой. Пора Туркестанских походов миновалась полвека назад, и сейчас надо мирно закреплять то, что было присоединено к империи.
Застрекотал аппарат. На простыне шли солдаты с простодушными солдатскими лицами, возле пушек размахивал шашкой офицер с решительным офицерским лицом, потом появился генерал Радко Дмитриев, недоступно-задумчивый, как и все генералы, которые тоже ведь жалеют солдат, хоть и не могут подать виду.
Лента закончилась, аппарат еще потрещал вхолостую и замолк.
Самсонов оглянулся, ища полковника Крымова. Но вспомнил: полковник откомандирован на границу. Взгляд скользнул по бородатым лицам старых маньчжурцев генерал - лейтенанта Леша и генерал - лейтенанта Флуга. Они не заменяли Крымова. Подумал, что у Леши сына в августе должны были выпустить из Павловского училища. А на Флуга возложена задача по устройству в округе потешных организаций...... Хотелось сказать, что навеялось в этот миг. Еще за год до начала нынешнего века в политической инструкции для начальника Керкинского гарнизона была выражена эта мысль: "не подвергать обаяния русского имени ненужному риску". Но ни Леша, ни Флуг по нравственному складу не были склонны к таким невоенным истинам, а может, и склонны - да не слишком близки душе Самсонова.
– Сейчас, сейчас, одну минутку, ваше Высокопревосходительство, произнес синематографист.
– Я там в турецкую кампанию, черт возьми, - сказал генерал губернатор, качнув рукой в сторону полотна.
– Лихое было время!
– Он хотел сказать об атаке гусар под Кадикиой, где под ним убили коня, но в ту минуту в зал вошла женщина в светло-розовом платье, Екатерина Александровна Самсонова, его жена.
Офицеры и гости встали. Сидевший рядом с генерал - губернатором адъютант Головко встал, уступая ей место.
Все со сдержанным обаянием смотрели на нее, а Головко - просто влюблено. Она была сухощавая, породистая - и не генеральша, а помещица из старопольского замка.
– Я немножко посмотрю, - призналась Екатерина Александровна с едва заметным южнорусским выговором.
– Что у вас?
– села, спина прямая, голова высоко поднята.
Самсонов наклонился к ней, коснувшись бородой ее щеки, и сказал:
– Про Балканскую войну....
– Да, - кивнула она и посмотрела на Головко, отошедшего к окну.
Пустили новую фильму - о приезде начальника французского генерального штаба Жоффра в Петербург. Тучного француза принимал начальник Российского генштаба Жилинский, однокашник Самсонова по Николаевскому кавалерийскому училищу, высокий, каменно-подобный, никогда не улыбающийся.
Жоффр быстро шагал, чуть кривясь на левый бок и придерживая рукой генеральский галаш.
Фильма - старая, сейчас Жилинский уже не начальник Генштаба, а сидит в Варшаве командующим Варшавским военным округом. А туда должен был ехать Самсонов, но, как всегда, Жилинский оказался сильнее, оттеснил Самсонова.
– И тут этот "живой труп"!
– вполголоса сказала Екатерина Александровна.
Такое прозвище у Жилинского, известное всей армии.
– Яков Григорьевич шел на год старше меня, - громко и добродушно вымолвил Самсонов.
– Выдающийся был воспитанник. За успехи имя его занесено золотом на мраморные доски.
Он не мог позволить, чтобы сегодня, в храмовый праздник Николаевского кавалерийского училища, вспоминалось недоброе. Ибо здесь, на окраине империи, главная сила - это вера и долг.
– Живой труп, - тихо, только для мужа повторила Екатерина Александровна.
Тем временем Жилинский исчез с полотна, как будто его не было, будто приснился.
Где ты теперь, Яков Григорьевич? Что вспоминаешь нынче в светлый училищный праздник? Разве не вспомнишь, как шестнадцатилетние юнкера присягали Отечеству и многие из них нашли могилу на Кавказе, в Трансильвании, под Чок-Тепе, Плевной, Мукденом.
Фильмы закончились, и в зале снова стало светло. Адъютант Головко отворил жаркое окно, держась руками за обе створки наподобие креста, выглянул в окно и объявил:
– Песельники пришли. Велите показать, Александр Васильевич,"Бородино" воспитанника Николаевского училища поручика Лермонтова?
Самсонов кивнул, подошел к окну. Увидев его, песельники, казаки в форме Семиреченского казачьего войска, грянули "Бородино".
При первых словах "Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана", каковые были пропеты с мужественной скорбной возвышенной интонацией, Самсонов вперился взглядом в казаков и отрешился от всего.
Он был военный человек, был обязан желать воевать и по опыту знал, что рядом с этим желанием - долгом всегда идет смерть, а значит, должен был желать себе смерти.
"Бородино" поручика Лермонтова было песней про Самсонова. Когда доходили до этого:
Полковник наш рожден был хватом,
Слуга царю, отец солдатам,
Да жаль его. Сражен булатом,
Он спит в земле сырой,
становилось горячо в груди.
Но вот голоса дружно повели:
И умереть мы обещали,