Генерал СС
Шрифт:
— Жратва! — заорал Порта, спрыгивая в траншею.
Рот у него был полон слюны, покрывшей пузырьками губы.
— Больше никогда, — пообещал Грегор, — не скажу ни слова против авиации! Да благословит ее Бог!
Мы дружно прокричали «ура!» смелым летчикам этих «юнкерсов». Пусть благополучно вернутся на базу, они это заслужили. И трижды «ура» Герингу! Может быть, он не такой уж мерзавец.
Будто дети, раскрывающие чулки с рождественскими подарками, мы принялись вскрывать контейнеры. В голове у меня роились видения. Красочные, соблазнительные, яркие, словно картинки в дешевых юмористических
Контейнер открылся. Содержимое высыпалось. Наступило потрясенное молчание.
Ни колбас. Ни кур. Ни хлеба, ни молока, ни бекона. Только порошок от блох, несколько листов почтовой бумаги и большая пачка цветных фотографий. Гитлер, Гиммлер, Геринг, Геббельс и вся прочая гнусная свора.
Траншеи огласились воплями ярости и отчаяния. Солдаты плакали, ругались, в безумии бились головой о смерзшийся снег. Мы разъярились в своем разочаровании и просили Бога, в которого больше не верили, покарать Адольфа Гитлера за шутку, которую он сыграл с нами.
Цветные фотографии мы бросили на ветер, и он понес их к позициям русских.
— Подтирайтесь Адольфом Гитлером! — орал Порта. — Эта свинья больше ни на что не годится!
Что об этом думал генерал СС, мы даже не пытались вообразить. Он молча смотрел на нас с суровым лицом, плотно сжатыми губами и не пытался прекратить наши язвительные насмешки и свист. Пожалуй, понимал, что этим лишь подстрекнет нас к бунту. Мы были не в том настроении, чтобы терпеть болтовню одного из гитлеровских офицеров.
Свои позиции мы оставили под покровом метели. Если повезет, противник лишь через несколько часов обнаружит, что мы отошли.
По пути к Орловке мы встречали разрозненные группы беженцев с тракторного завода, все еще с трудом удерживаемого немцами. Генерал отдал приказ сделать еще одну остановку и построить баррикаду. Потом целые сутки мы расстреливали дезертиров. Тех, кто сдавался без сопротивления, присоединяли к нашей группе. С теми, кто пытался спорить или оправдываться, тут же разделывались. Офицеров расстреливали на месте, не задавая вопросов.
На рассвете мы двинулись дальше, войско наше выросло до размеров весьма внушительной колонны. Пройдя несколько километров, мы обнаружили в лощине целый полк трупов. Они лежали под снежным ковром, но множество вмерзших костей все еще оставалось на поверхности и указывало путь к общей могиле. Мы задержались лишь настолько, чтобы убедиться, что это немцы, и пошли к громадному бункеру, вырытому в каменистом склоне холма, очевидно, служившему последним убежищем уничтоженному полку.
На столе оставалась карбидная лампа, и в ее свете мы увидели, что вошли в дом мертвых. Трупы высоко громоздились вдоль стен, оставались в сидячем положении за столами, валялись на полу один на другом. На стуле с высокой спинкой сидел с запрокинутой головой оберстлейтенант. Осмотрев его, мы обнаружили пулевое отверстие в основании черепа. И многозначительно переглянулись: тут побывали войска НКВД. На операционном столе лежал
— Жаль девочек, — произнес он.
Изнеможенные, мы улеглись на пол, втискиваясь между трупами, и заснули, невзирая на грязь и вонь. Даже генерал позволил себе человеческую слабость закрыть глаза.
Проспали мы пять минут или пять часов, я не понял. Нас внезапно разбудили содрогание земли и хорошо знакомые звуки танков на ходу. Старик погасил лампу, которую мы оставили горящей. С полчаса мы сидели, молчаливые, перепуганные, среди трупов, а танки катили рядом с бункером в сторону Гумрака.
Через четверть часа после прохода последнего генерал поднялся и повел подбородком.
— Так! Отдохнули… Взять оружие и за мной.
Мы прихватили всю еду, какую смогли найти, все жалкие, покрытые плесенью корки хлеба, все гнилые остатки неизвестной растительной пищи, все тухловатые мясные обрезки и большой шмат удивительно белого, бескровного мяса. Старик сказал, что оно человеческое, и, глядя на эту отвратительную штуку, я готов был ему поверить; однако ничуть не смутившийся Порта откусил большой кусок и с наслаждением съел.
— Ну, как на вкус? — спросил я с любопытством.
Порта облизнул губы.
— Объеденье! Наверно, оно генеральское. — И ткнул Старика в бок. — Если это человечина, то могу лишь сказать — берегись, когда я проголодаюсь снова.
Генерал раздраженным жестом велел нам идти. Русские нас не беспокоили, и когда мы дошли до места северо-западнее железной дороги километрах в полутора от Песчанки, генерал приказал нам снова окапываться. Непонятно, почему — возможно из-за маниакального желания встречи с противником.
Как и следовало ожидать, русские вскоре нас заметили и стали надвигаться, чтобы выбить нас оттуда. Шли они плотным строем, размахивая руками, словно на учебном плацу. По ним легко было прицельно стрелять, но едва один падал, другой выходил вперед и занимал его место. Через трупы они перешагивали спокойно. Иногда прикрывались ими, иногда использовали как мост через проволочное заграждение, но сколько бы мы их ни убивали, они все равно наступали большой массой [76] .
76
Здесь и далее — очередные идеологические штампы автора, живописующего нереальные картины «русской жизни» в квазиэкзотическом стиле. — Прим. ред.
Я сидел в снеговой норе под разбитым американским бульдозером. И, вглядевшись, увидел сибиряка, бегущего ко мне. Он был еще далеко и даже не знал, что я там, но я прицелился в пятно под красной звездой на его каске… нажал на спуск. На круглом лице солдата отразились удивление и боль. Мне казалось, что я слышу мысли, пробегающие в его смятенном разуме за несколько секунд до смерти. Он ранен? В самом деле ранен? Вот так это ощущается? Это его судьба? Зачем он здесь, за что воюет? Чего ради умирает с пулей в мозгу у чужой реки в чужой стороне? Где его жена и дети, коровы и лошади? Почему он лежит распластанным в снегу так далеко от дома?