Generation Икс

Коупленд Дуглас

– Хватит выпендриваться.

– Щас спою какое-нибудь евродиско.

(В этот момент бумажные тарелки с говяжьими котлетами, приправой и крохотными свеженькими овощами соскользнули с ослепительно белого стола в бассейн.)

– Не обращай внимания на ветер, Дэви. Не потакай капризам природы. Он сам угомонится.

– Э-э… а можно испортить Солнце? Мы способны расфигачить на Земле что угодно. Можем мы, если захотим, уничтожить Солнце? Я, например, не знаю. Можем?

– Меня больше беспокоят компьютерные вирусы.

Клэр поднялась и подошла к бару, где

я трудился, – забрать поднос с коктейлями «Кейп Код» (побольше Кейпа и поменьше Кода, пожалуйста) и пожала плечами – «да, дал же мне бог такую семейку!». Затем направилась обратно к столу, показав мне спину в вырезе черного купального костюма – белую бледную спину с лесенкой шрамов цвета воска. Как я узнал позже, это были следы заболевания в детстве, приковавшего ее на годы к больничной койке в клиниках от Бретвуда до Луизианы. Там врачи шприцами выкачивали из ее позвоночника гадкий вирус, и там же она провела годы «становления личности» в беседах с искалеченными душами – клинические пограничные случаи, маргиналы, с теми, у кого крыша съехала. («До сих пор я предпочитаю общаться с людьми травмированными – они более цельные».)

Вдруг Клэр на ходу развернулась, вернулась к бару и, приподняв очки, призналась мне:

– Знаешь, мне кажется, что, когда Господь создает семьи, он просто тычет пальцем в телефонный справочник, попадая наугад, а потом говорит тем, кого выбрал: «Эй! Следующие семьдесят лет вы проведете вместе, хотя у вас нет ничего общего и вы не нравитесь друг другу. Но если вы хоть на секунду почувствуете, что эти люди вам чужие – вам станет стыдно». Мне так кажется. А тебе?

Моего ответа история не сохранила.

Она отнесла напитки семье, приветствовавшей ее воплем: «Спасибо, Старая Дева», – и вернулась. Тогда (как и сейчас) она была коротко острижена под Бетти Буб и желала знать, какого черта я делаю в Палм-Спрингс. Она заявила, что все люди моложе тридцати лет, живущие в курортных местах, мерзопакостны; это «альфонсы, торговцы наркотиками, садящиеся на иглу и просто спрыгивающие с нее, сутенеры, они кого-то снимают, разводят, словом ловят рыбку в мутной водице». Я уклончиво сообщил, что просто пытаюсь уничтожить все темные пятна в своем прошлом, и она приняла это за чистую монету. Потом, пригубляя напиток и рассеянно разглядывая в зеркальной полке свое отражение на предмет прыщиков, поведала о своей работе.

– Я торгую одеждой на каждый день – потом призналась, что служение моде для нее – занятие временное. – Я не думаю, что становлюсь лучше: в одежном бизнесе столько мошенничества. Мне хотелось бы уехать куда-нибудь, например, на Мальту, где скалы, и выбросить все из головы – читать книжки и общаться с людьми, которые хотят заниматься тем же.

В этот момент я и заронил семя, которое вскоре принесло в мою жизнь столь неожиданный и восхитительный плод. Я сказал:

– Почему бы тебе не перебраться сюда? Брось все.

ПРОТИВО-ТВОРЧЕСКИЙ ОТПУСК:

работа, на которую устраиваешься ненадолго (обычно, на год; начальство в эти намерения посвящать не принято). Как

правило, цель работника – подзаработать, чтобы заняться иной, более важной для него деятельностью, например, писать акварелью пейзажи где-нибудь на Крите или заниматься компьютерным дизайном свитеров в Гонконге.

Возникла взаимная симпатия, позволившая мне беззаботно продолжить:

– Забудь обо всем. Начни сначала. Подумай. Отделайся от нежеланного настоящего. Посуди сама, какой будет терапевтический эффект; а по соседству со мной есть пустое бунгало. Можешь въехать хоть завтра, и я знаю уйму анекдотов.

– Может, я так и сделаю, – сказала она. – Может, так и сделаю, – улыбнувшись, она взглянула на свою семейку. Та, как всегда, прихорашивалась и щебетала, спорила о предполагаемой длине «хозяйства» Джона Диллинжера, обсуждала демонические аспекты телефонного номера Джоанны (сводной сестры Клэр), содержащего три шестерки подряд, и вновь – Нострадамуса с его предсказаниями. – Взгляни на них, а? И представь, что тебе двадцать семь и ты едешь с братиками и сестричками в Диснейленд. Поверить не могу, что позволила втянуть себя в такое. Здесь так занудно, что если ветер не разнесет это местечко, то оно сгинет само по себе. У тебя есть братья и сестры?

Я сказал, что их у меня по трое – и тех, и других.

– Так ты знаешь, каково это, когда каждый начинает раздирать общее будущее на отвратительные кусочки. Господи, когда они принимаются разговаривать таким манером – ну знаешь, все эти секс-сплетни и чепуха о конце света, – я подумываю: а не признаются ли они друг другу на самом деле в другом?

– Типа?

– Ну, в том, что все они перепуганы. То есть, когда люди на полном серьезе начинают говорить, что надо сделать в гараже запасы консервов, или глаза их наполняются слезами при мысли о «последних днях», – не есть ли это самое поразительное признание в том, как им плохо, что жизнь идет совсем не так, как им бы хотелось.

Я был на седьмом небе. А как иначе – ведь я нашел человека, которому нравилось изъясняться подобным образом! Словом, мы часок продолжали в этом же духе, и лишь случайные любители рома да Аллан, который пришел за миндальными орешками, ненадолго прерывали нас.

– Эй, мистер, никак Дева на вас глаз положила? – осведомился он, хлопнув Клэр по спине.

– Аллан и вся семейка считают меня чудачкой, поскольку я еще не замужем, сказала она, а потом, повернувшись, выплеснула розовый коктейль ему на рубашку. – И прекрати приклеивать мне эту дурацкую кличку.

Отомстить Аллан не успел. У столика мистера Бакстера началась суматоха – одно из тел вдруг сползло на пол, и кучка загорелых, немолодых, с солидными животами мужчин, увешанных украшениями, крестясь, сгрудилась вокруг мистера Бакстера, который, стискивая рукой грудь и тараща глаза, походил на плачущего клоуна.

– Опять. Только не это, – разом вырвалось у Аллана и Клэр.

– Аллан, иди, твоя очередь.

Аллан, капая соком, без всякого энтузиазма направился туда, где несколько человек заявляли, что уже вызвали «скорую».