Геноцид

Диш Томас Майкл

Когда шаги Мериэнн стихли, Грета разрыдалась.

— Боже мой! Как я все это ненавижу! Как я ее ненавижу! О, как я хочу есть!

Язык ее изнемогал в ожидании обожаемой, пахнущей солодом размазни. Так у заядлого курильщика, которому требуется по три пачки ежедневно, по утрам, когда нет сигарет, язык болит от страстного желания затянуться.

Дожидаться возвращения Мериэнн было невмоготу. Она набила рот чем попало и, справившись таким образом с самыми тяжкими приступами голода, завыла в темноту, обращаясь неведомо к кому:

— Ненавижу! ’Осподи, как я себя неаижу! Себяаа!

Они долго волокли Грету по коридорам

и остановились передохнуть лишь в самом верхнем клубне, там, где прошла первая ночь их подземной зимовки. Здесь было прохладно, и они блаженствовали, отдыхая от парилки, царившей внизу. Еще отраднее было то, что Грета наконец замолкла. Всю дорогу, пока они поднимались, она стенала, что ей жмут постромки, что она зацепилась за ветки и сейчас у нее что-нибудь оторвется, что, наконец, она страшно проголодалась. Всякий раз, когда они миновали очередной клубень, она вцеплялась в мякоть плода и с поразительной скоростью набивала себе рот.

Орвилл прикинул и сказал, что весит она фунтов четыреста.

— Гораздо больше, — заметил Бадди. — Ты ей льстишь.

Им бы в жизни не дотащить ее, если бы сок, растекавшийся по корням, не служил такой замечательной смазкой. Главная проблема последнего этапа состояла в том, как поднять ее по главному, вертикальному корню длиной в тридцать футов. Бадди считал, что нужно использовать систему блоков, но Орвилл возразил, полагая, что имевшиеся в их распоряжении веревки, пожалуй, такой вес выдержать не смогут.

— А если даже и выдержат, как мы будем проталкивать ее в тот лаз? В декабре, помнится, Мериэнн в него еле-еле протиснулась.

— Придется кому-то из нас спускаться за топором.

— Сейчас? Ну нет — неужели ты согласился бы спускаться теперь, когда мы уже практически у выхода, в двух шагах от солнца и света? Послушайте, давайте пока оставим ее здесь, тут у нее, по крайней мере, еда под рукой. Выберемся сами, а уж потом у нас будет достаточно времени, чтобы изображать добрых самаритян.

— Бадди, прислушайся, что это? — спросила Мериэнн. Она не имела привычки перебивать, но тут не выдержала.

Они стали вслушиваться, но еще до того, как ухо резанули первые низкие воющие звуки, их охватил ужас, они поняли, что это мог быть за звук. Вой и скрежет были не такие громкие, как тогда, когда сфероид вгрызался в пещеру, потому что, во-первых, доносились издалека, а во-вторых, вход в пещеру был теперь свободен и, чтобы попасть туда, не приходилось продираться сквозь камень. Вой нарастал, затем донесся мощный, утробный звук, каким обычно сопровождается промывка сточных труб или выпускание воды из бассейна.

Они еще ничего не понимали, но, что бы это ни было, звук уже проник в клубень, он был здесь, с ними.

Так же нежданно, как страх, на них налетел порыв яростного ветра и сшиб их с ног. Потоки жидкой фруктовой массы волнами покатились по полу, потекли со стен, полились с потолка. Ветер срывал с волн гребешки и гнал их в дальний конец клубня, как пышную мыльную пену, которая выплескивается из автоматической стиральной машины. В неровном свете фонаря видны были только белые всполохи сдуваемой пены. Мериэнн судорожно прижимала к груди ребенка — очередной порыв ветра едва не вырвал его у нее из рук. Сгибаясь под ветром, она с помощью Бадди добралась до ответвления корня, который отходил от клубня, и укрылась в нем. Забившись туда, они могли хотя бы надеяться на то, что им

удастся избежать наихудших последствий урагана, который взвыл с новой силой.

Орвиллу выпало спасать Грету, но задача оказалась совершенно для него непосильной. И в обычных-то условиях было трудно тащить эту тушу по скользкому полу, а тут — в одиночку, против ветра, он был не в силах даже сдвинуть ее с места. Впечатление было такое, что ее затягивает в стремительный водоворот вместе с фруктовой мякотью. После очередной безуспешной попытки, бросив это бессмысленное занятие в духе ДонКихота, он с готовностью внял беззвучным мольбам Блоссом, и они, как и Бадди с Мериэнн, скрылись в том же отростке.

Всей своей могучей громадой Грета скользила, увлекаемая куда-то вместе с фруктовым потоком. Фонарь, забытый возле нее, каким-то непостижимым образом продолжал гореть, а в эти минуты вспыхнул даже ярче обычного.

Все запрыгало у нее перед глазами, как в кино, когда крутят плохо склеенную пленку, и кадры начинают мелькать. Но, уже теряя сознание, она отчетливо увидела огромную разверстую пасть, блестящую, розовато-оранжевую, восхитительно похожую на разломленный самоанский персик. Если это артист, то не иначе как великолепный Панго Пич. И так же, как в кинокадре титры наплывают на изображение, на фоне этой экзотической роскоши появилась решетка, докрасна раскаленная и сверкающая, как несравненная Синдерелла Ред. Она росла, стремительно приближаясь, и Грета почувствовала, что с безудержной силой нарастающий смерч втягивает ее и она летит, летит… На краткий миг она вдруг снова сделалась юной и невесомой, но тут ее ударило об эту решетку, и в стороны полетели брызги, как если бы целлофановый мешок с водой шлепнулся с большой высоты на асфальт.

Стоявшие в корне отчетливо расслышали, как прозвучал ужасающий шлепок. Мериэнн перекрестилась, а Бадди что-то пробормотал себе под нос.

— Что ты сказал? — спросил Орвилл, стараясь перекричать бушевавшую стихию. Ураган достиг апогея, и даже здесь, в укрытии, им пришлось цепляться за извилистые ветки, чтобы воздушной волной их тоже не втянуло назад, в клубень.

— Я сказал, сегодня к вечеру у них в лимонаде разведутся черви.

— Что?

— Черви!

Скрежещущий звук, который то ли умолк, то ли просто не был слышен в грохоте бури, возобновился, затем ветер стих так же внезапно, как и начался. Как только наступила тишина, все пятеро вернулись в клубень. Перемены были заметны даже без света. Пол опустился на несколько футов, голоса, точно ударяясь о стены, отдавались гулким эхом, толстая кожура и та была выскоблена дочиста и провисала. В центре образовавшегося просторного помещения, над самой головой, торчала здоровенная капсула или труба, протянувшаяся от верхнего корня к нижнему. Она была теплая на ощупь и к тому же безостановочно продвигалась дальше, вглубь.

— Это что-то вроде насоса, — сказал Орвилл. — Вот уж вычистил так вычистил, как свисток продул. Теперь тут и мышь с голоду подохнет.

— Жнецы явились, — сказал Бадди. — Не могли ж они посадить тут эту картошку, а потом бросить, чтобы все сгнило, как ты полагаешь?

— Ну, пошли наверх, посмотрим, как выглядит господин Главный фермер.

Странно, но почему-то они медлили, им было жаль уходить из опустевшего, сухого клубня. На них нахлынула печаль, элегическая, грусть.

— Бедная Грета, — произнесла Блоссом.