Генрика
Шрифт:
Пыль оседала. Всадник долго осматривал мир. По плечам пробежала тень одиноко парящей птицы. Он глянул вслед и выскользнул из седла. Сын Спитамена: отец это чувствовал остро, — рвался на волю. Спитамен был готов прямо здесь лечь в траву, сказать: «Прощай мир!», глянуть в небо и умереть — он боялся за сына. «Откуда, — хотел спросить он, — откуда такая тоска?» Мир хранил тишину, Спитамену никто не мог ничего сказать…
Александр Македонский
Детаферн опустил мешок на пол,
Это была голова молодого скифа. Полуприкрытые веки, печать задумчивости, застывшая в неподвижных чертах молодого лица — по-своему было лицо прекрасным. Легкий, темный пушок на губах — свидетельствовал о его, ставшей вечной, юности. А грустный изгиб рта, создавал впечатление искренности и правдивости.
— Кто это? — спросил Александр.
— Сын Спитамена!
— Нравится голова, но жаль, я не смогу ее долго возить как трофей, как щит Дария… Лисипп!
— Я здесь, — отозвался великий ваятель.
— Ты сможешь вылить из бронзы такую же точно? Он был в числе самых смелых врагов.
— Ходили слухи, что сын Спитамена в рабстве…
— Сбежал он, Роксана. И сумел стать виднейшим в числе моих личных врагов. Лисипп! — повторил Александр.
— Я сделаю точно такую!* — ответил великий ваятель.
— Он тебе не грозит?: — спросила Роксана.
— Кто? — уточнил Александр.
— Сын Спитамена.
— Как? — рассмеялся Великий, — Без головы?
«Полмира!..» — подумала женщина. Позавчера еще, это была Али Рокшанек, теперь — Роксана. Мог тот, юный витязь, чью голову увековечит царь, показать полмира. Она поняла Спитамена, и пожалела о том, что это теперь не имеет смысла…
Царь царей и отец
— Я завоевал пол-мира, отец, — сказал Александр, когда царь Филипп, давно умерший, явился во сне.
— Нет, — возразил он сыну, — ты завоевал весь мир!
— Отец, — покачал головой Александр, и склонился ниц, — мы не вправе так говорить. Завоевано много, мне годы нужны, чтобы объехать царство, посещая в нем каждый город. Не хватит отдельного города, всех его зданий, вместилищ, чтобы собрать богатства моих земель в одном месте. Все так. Но мы даже не знаем карты мира. Может быть, там еще столько земель, что на них мое царство — жалкий клочок?
— Так может быть, сын мой, — ответил Филипп, — мир бесконечен. Но я тебя старше, и я это знаю: ты покорил в этом мире главное. А остальное — уже не имеет значения. Мир за пределами царства, которым ты правишь, — второстепенен. Он не имеет значения, и не стоит завоеваний.
— Не стоит?
— Да. Так же, как в женщине. Покоришь ее сердце — получишь все. Хотя ведь не все в ней тебе, в самом деле, нужно. Но ты же получишь, когда покоришь ее сердце.
— Завоевал сердце мира…
— Да, но думал ли ты, чего может стоить сердце грозного полководца, когда в нем разочаруется женщина?
— Женщина? Ты говоришь мне о постороннем,
— Нет, ни слова о постороннем, — ответил отец, и сон потерял его облик.
— Разочарование… — проворчал Александр спросонья, и постарался выкатить тело из мягкой, теплой во сне, паутины объятий Роксаны. Александр сравнил небо и землю: «Разве это не обожание?!» — усмехнулся он, небрежно, легонечко потрепав, как круп лошади, тело женщины, где-то повыше бедра.
Она спала крепко, не зная, что там, у Александра, в душе. Он отстранился, и, наблюдая со стороны, подумал: «Я — это может быть, разочаруюсь в ней. Это будет потерей, но не для меня…».
«Али Рокшанек»… — вспомнил он ее прежнее имя, и невидимый кем-нибудь, сам для себя, усмехнулся.
Не воин, но великий царь
Гефестион был первым из тех, кто стал падать ниц перед троном. Это был трон великого перса Дария. И по обычаю, персы: от приближенного, до последнего, — вдруг оказался б он здесь, — падали ниц и целовали царские ноги. Но теперь восседал Александр. И он не одернул: «Дружище, Гефестион, поднимись. Мы воины-кровные братья, пред богом и солнцем мы оба равны!».
Он мог бы добавить: «Жизнью обязаны мы друг другу! Забыл?» И тысячам, сотням тысяч воинов, был Македонский обязан жизнью. Но он ничего не добавил. С улыбкой отнесся он к церемонности Гефестеона. Жест почитания был добровольным и Александру он вышел по нраву. Царь воздержался, искренность так и осталась в словах за зубами, а новая церемония стала священным долгом.
«Уже не воин, но великий царь…» — подумал Каллисфен.
Каллисфен стал одним из первых и, кажется, даже — единым из тех, кто не стал падать ниц. Оратор, философ, историк, племянник Аристотеля, он был, разумеется в свите, в числе приближенных к царю. «Не моя в том заслуга, а дяди», — считал он, но оставался, ибо скорее, так было нужно царю и его государству, чем Каллисфену.
— Мы с тобою, — шутил Александр, — стоим на одном и том же уровне перед народом. Меня любят и уважают за то, что я способен грозить всему миру; а ты не способен грозить никому, но тебя просто любят.
Шутил Александр нередко, но Каллисфен на такое сравнение не отозвался ни разу.
— Ты что, — спросил Александр, — не рад?
— Нет, — ответил философ.
— Всенародной любви и равенству с Македонским?
— Да.
— Почему?
— Потому что это погубит меня.
— Каким образом?
— Не знаю, но лучшим образом погубить человека нельзя.
Александр его не понял. Но главное было не в том, что не понял, а главное в том, что Каллисфен не стал падать ниц. Факт очень плох был тем, что не могли его не замечать другие. Александр хмурился. Впервые он свел брови вместе, заметив, что философ не восторгается смертью Дария.
— Каллисфен, это мой триумф! — сказал он.
— Дарий не был в числе побежденных, и не был взят в плен, — заметил философ.
— Разве то, что мой враг был убит своими, не делает чести мне?