Гера

Ронберг Тони

– Я тоже украинка, – говорит Аня без обиды.

– Зачем тебе туда ехать?

– Там мой дом.

– Дом не всегда бывает хорош.

Если дом не хорош... тогда, может быть, хорош этот город, который совсем недалеко от Стамбула? А может, хорош Стамбул? А между тем откуда-то несет смрадом целлюлозной фабрики. И Стамбул помнится Ане не как древняя столица мировых империй, а как город торгашей и лавочников. И в этом парке с высокими кипарисами тоже нет ничего удивительного...

Удивительно только то, что она выжила и оказалась в этом парке. А Киев – дом, который она никогда не теряла, как улитка не в силах потерять свою ракушку. Дом, который всегда с ней, который не надо искать, из которого она никогда не уезжала.

Из вежливости Аня соглашается:

– Да, я знаю. Дом не всегда бывает хорош. Я уехала в двухтысячном году, когда было совсем нехорошо. Говорят, сейчас многое изменилось. Сейчас лучше. Я уверена, что сейчас лучше.

Солнце все-таки начинает проглядывать из-за серых облаков.

– Мне хочется тебе пообещать, что все будет чудесно. Но я беженец. Я нищий. Я ничего не могу тебе дать. Я даже не могу остаться с тобой.

Аня смотрит пораженно.

– Остаться?!

– Но если только ты захочешь – я останусь.

– Здесь? В Турции?

– Где угодно. Я могу поехать с тобой в Киев.

– И умереть от рака?

– Не шути так. Пока ты болела, я молил Бога, чтобы ты выжила и у меня был шанс сказать тебе это. День, когда ты пришла в себя, – самый счастливый день в моей жизни. Я понимаю, что беден...

– Дело не в этом!

Разговор тяготит. Может, в ней, сейчас, здесь Дарко видит свою судьбу. И если она отведет глаза – он ее потеряет, и никогда не будет счастлив.

– Мне не нужна Австралия! Я хочу остаться с тобой.

Аня вдруг начинает улыбаться. Берет его за руку...

– Останься со мной, пожалуйста. На одну ночь... Это моя просьба. Я очень давно не была с мужчиной. Я все забыла. Я хочу вспомнить...

Теперь и его мысли переключаются, и взгляд становится растерянным.

– Разве тебе можно?

– Я жива. Почему нет? Я хочу вспомнить, Дарко...

– Это может повредить тебе...

Она мотает головой.

– Я хочу, Дарко. Пойдем прямо сейчас в какой-нибудь отель!

– Но я люблю тебя! Я не хочу, чтобы так...

– Я хочу!

Она зажимает ему рот ладошкой. Он удерживает ее руку и целует. А потом приникает к ее губам.

Она чувствует его чужим. Это очень странно – чувствовать чужого человека так близко, чувствовать его ритм внутри себя... Его тело кажется ей хрупким и ненадежным. После трех холодных лет в пустыне секс с Дарко – это даже не намек на настоящую близость.

Тогда, встретив Герасмова в Багдаде, она побоялась быть с ним, потому что хотела застраховаться от разочарования. А теперь разочарование захлестывает с головой. Аня закрывает глаза, чтобы не видеть желтый потолок дешевого номера.

Ничего хорошего. Но и ничего плохого. Аня даже не может решить, приятен ей Дарко или неприятен. Эксперимент над собой не дает никакого результата.

– Мне жаль, что тебе не было хорошо, – говорит Дарко, обнимая ее в вечерних сумерках.

– Мне было очень хорошо. Очень. Я запомню этот вечер в Измите на всю жизнь. У меня очень хорошая память. И мы не прощаемся: есть Интернет, почта, самолеты...

– Мы прощаемся, – понимает Дарко.

И тогда Аня целует его в остывшие губы и говорит:

– Спасибо.

3. ДОМ

Киев – не очень шумная столица. Аня бродит по незнакомым улицам. Непохоже ни на Турцию, ни на Ирак. И на ее родной городишко – тоже мало похоже.

Киев полон маршруток, супермаркетов, бутиков и закусочных. Европа? Пластилиновая Европа, слепленная наспех из обломков старого и фрагментов нового города. И ее жизнь кажется здесь пластилиновой – плавной, без резких линий разрывов.

Она здесь уже второй месяц. Живет почти в центре и встречается с разными людьми. Тратит деньги, но не получает особого удовольствия.

И только прожив два месяца в Киеве, уже в зимнем декабре, решается приехать в родной дом. Тот же снег, что и в детстве. Словно и не уезжала никогда, никуда.

Просто ей уже не семнадцать. А она продолжает приглядываться к мальчишкам на улицах, словно к своим ровесникам, пытаясь узнать среди них Герасимова.

Стучится в покосившуюся калитку, не зная, жива ли бабушка. Никто не выходит. И Аня думает, что здесь уже могут жить посторонние, чужие люди.

Не лает собака, не слышно ничьих шагов. Аня стучит громче. Потом открывает калитку и проходит во двор. Идет по скрипящему снегу к дому... Дом прежний, немного обветшалый, но прежний – ее родной дом. Она барабанит пальцами по стеклу и видит, как чья-то рука отодвигает занавеску.

Слезы застывают на морозе. И лицо застывает.

Наконец, дверь открывается, и бабушка, закутанная в пуховый платок, выходит на крыльцо.

– Здравстсвуйте... Вы... к кому?

Аня молчит. Вглядывается в родное лицо и не может произнести ни одного слова. Закрывает глаза ладонями.

– Анечка?..

Бабушка тоже не может поверить. Подходит ближе и берет ее за локоть...