Геракл
Шрифт:
Остановись, негодница!
– голос, раздавшийся неведомо откуда, пригвоздил любовников к месту.
Фионил был не столько напуган, сколько зол: еще какая-то тетка приползла не вовремя! Он медленно обернулся: тетушка была на диво хороша. Лишь гневная гримаса портила прекрасное лицо; словно талантливый скульптор изваял свое творение в благородном мраморе, вложив все свое искусство и прозаложив душу в придачу, но дрогнул резец, не послушавшись мастера - и безнадежен, и погублен человеческий труд.
Но было что-то еще, что было противно человеческому глазу Физба сжалась, стараясь превратиться в ничто.
Ты.
– брезгливо бросила она, оглядев Физбу, но тут же обернула чудесный лик к Фионилу
И ты... Ты глуп, водонос! Тебе было даровано видение свыше! Ты не спас бы свой народ, но смог бы прослыть мучеником и героем! О тебе слагались бы легенды и песни, но ты предпочел горькой судьбе - сладость девки-подстилки. Причем не первой свежести!
– брызнула вдруг желчная фраза.
Значит, все, все, что я видел: мертвые люди, пожарище, развалины вместо цветущих садов - это правда?!
– ужаснулся Фионил. Все, что так долго и тщательно прятала его память, вернулось, чтобы раздавить, уничтожить.- И, значит,- тут ужас достиг апогея,- Физба бросится в пучину?!
Фортуна ошиблась,- женщина ответила коротким смешком, похожим на всхлип,- ты не достоин внимания богов! Даже и теперь тебе дороже всего твоя потаскушка. Возмездия!
– голос богини, Фионил наконец признал ее, походил на карканье старой вороны.
Возмездия!
– выкрикнула богиня вторично.
Упал и покатился глиняный кувшин с виноградным соком. Колеблющийся язычок светильника взмахнул крылом, далеко по углам разгоняя полумрак.
Двери хлопнули и затрепетали, словно отброшенные гигантской дланью. И тут же по хижине разлился седоватый дурман. Он туманился клочьями, завихряясь вокруг неподвижно замершего Фионила. Услужливо лизнул края одежд богини. Собрался кудрявящейся волной и двинул к окаменевшей в ужасе девушке. Туман подбирался к жертве постепенно и медленно, словно сытый хищник, забавляющийся ужасом беспомощной жертвы. Вот один из седых язычков, играючи, тронул босую ступню Физбы, выглядывающую из-под покрывала. Другой, посмелее, мазнул по судорожно сжатой в кулаки с побелевшими пальцами руке. И весь вал накрыл девушку с головой. Содрогнулись стены от пронзительного женского крика. Взвыли собаки в соседских дворах. Захлопали удивленные ставни в близких окнах. А Физба кричала, будто с нее живой сдирают кожу. Фионил инстинктивно дернулся на крик любимой, но туман крепкими путами держал его ноги, впрочем, не причиняя вреда.
Вот голос любимой взвился до пронзительных нот, переходя в звериное рычание. Там, в седом тумане, всхлипывал и судорожно задыхался человек.
Фионил не помнил себя. Он снова стоял на мокром утесе, а в его объятиях плакала любимая, но слова говорила другие:
Ты! Это ты все погубил! Ты! Ты - убийца!
И снова щемящее, но более острое чувство предательства.
Ведь часто бывает: в словах, в неразумных и опрометчивых, мы предаем раз за разом свою землю, свой народ, мы с усмешкой издеваемся над тем, что в тайниках души почитали святыней, но перед одним-единственным
Прекратите! Прекратите! Прекратите!
– Фионил сжал уши ладонями, слыша сквозь пальцы пронзительный крик. И снова он был повинен в чьей-то гибели - и снова не мог понять, в чем его грех, где его вина.
Возмездия!
– -кто-то осторожно отнял от ушей его руки. Прекрасная богиня и он были в хижине одни. Исчез и сизый туман. Лишь буркотанье людей за приотворенной дверью, робкое напуганное, напоминало о том, что только что произошло.
Богиня усмехалась сытой летней кошкой. Было что- то льстиво кошачье в ее плавных движениях рук, медлительном наклоне головы:
Вот все и кончилось, водонос!-и голос был сытый, кошачий.
Нет!
– полыхнуло багровое пламя Золотое сияние разлилось по хижине, просачиваясь сквозь кровлю и отгоняя в ночь, в подпол, в укрытие напуганных людей.
Нет, Гера! Это только начало! Ты посмела вмешаться в мои дела? Ты требовала возмездия?!
– пышнокудрый старец возник ниоткуда, твердо ступая по воздуху, словно попирая ступнями мрамор лестницы
Фионил, как ни был напуган и оглушен, оторопел какому смертному доводилось лицезреть великого бога богов?
Но Зевсу не было дела до смешного юного водоноса, любившего на морском берегу девчонку и нянчившего новорожденных козлят Его пронзительный взгляд испепелял горделиво надменную Геру, решительную в своей правоте супругу блудливого мужа
Так будет возмездие! Отныне этот невежда, за которого ты так рьяно вступилась, будет приставлен к тебе навеки рабом! Нет, он не будет прислуживать за столом или развлекать тебя пением. В его обязанности будет каждый раз сообщать тебе место и время моих наслаждений! А уж я позабочусь, чтобы работы у него было вдоволь!
– Зевс усмехнулся, оглядел парочку и так, как прибыл, прошествовал обратно.
А где золотая колесница и огнедышащие кони?
– тупо не придумал ничего умнее Фионил
Глупые людские сказки!-огрызнулась Гера. Зло глянула на юношу и, подобрав одеяния, приказала.
– Собирайся!
Фионилу не оставалось иного, как подчиниться.
Гера, покровительница брака, бесновалась неспроста. Мудрейший бог богов попирал права царицы - что уж требовать от простых смертных. Не раз и не два пыталась Гера усовестить сластолюбивого мужа. Порой Зевс уступал, но ныне во взгляде мудрейшего Гера женским чутьем уловила, что придется подчиниться. Богиня чуть слышно выдохнула сквозь вытянутые трубочкой губы.
Тут же ночь просветлела, золотое сияние вихрем метнулось по небу То мчались на зов хозяйки чудные бессмертные кони, запряженные в золотую колесницу Развевались шелковистые гривы, кроили воздух золотые подковы, подбитые алмазными гвоздиками, такими малюсенькими, что казалось: брызжет из-под копыт чудо- коней радужный каскад. Рвутся кони, вздымаются крутые бока. Вот уже обдает жаром хрипящих ноздрей.
О боги!
– отшатнулся Фионил, пятясь от направленных прямо в грудь копыт.
Слышал он, что добра и милостива Гера. Но ее огненные кони затопчут всякого, кому не мило господство их властительницы. Фионил зажмурился, вознося молитвы богам, а жаркое дыхание диких зверей палило щеки.