Герберт Уэллс
Шрифт:
Мы были счастливы и в Зальцбурге и в Вене. Мы путешествовали по зеленым окрестностям Эдлаха и поднимались в Альпы. «Это только начало нашей совместной жизни, — ободряюще говорил я. — Немного погодя мы поженимся». — «Но жениться-то зачем? — возражала она. — Я всегда приеду к тебе куда угодно». — «Зачем уезжать, если можно быть вместе?» — «Боюсь, я быстро тебе наскучу»…
Из Зальцбурга Мура часто отправляла телеграммы в Россию. Говорила, что ее зовет Горький. Говорила, что он серьезно болен, потерял сына, ему одиноко. «Но не поеду я сейчас!» В Лондоне мы открыто появлялись повсюду, я даже представлял ее как свою будущую жену, но мысль о браке была Муре
Я стал ревновать. Она уехала на Рождество в Эстонию. «Я всегда проводила Рождество в Эстонии!» — сказала она, вернувшись. — «А я хочу, чтобы ты поехала со мной в Америку, — сказал я. — А чтобы нам в Америке было комфортно, мы должны быть женаты. К тому же я хочу еще раз побывать в России — с тобой». Но она противилась браку и уверяла, что в Россию тоже не сможет меня сопровождать; по каким-то причинам путь ей туда был заказан.
Я вернулся из Америки, твердо настроенный поехать в Россию — побеседовать со Сталиным. Поскольку ехать в Россию вместе мы не могли, то договорились, что она появится в Эстонии и на обратном пути я смогу пожить в Таллине. Мы расстались очень нежно. Она улыбалась, прижавшись лицом к стеклу, когда аэроплан двинулся прочь от меня…
В Москве мне сильно мешало незнание русского языка и ограничивала опека Интуриста. Мне нездоровилось, я был раздражен, беседа со Сталиным получилась нескладная. Я поехал на автомобиле к Горькому в его большой загородный дом — повидаться и вместе пообедать. Со мной были Андрейчин, мой официальный гид, и Уманский, переводчик нашей беседы со Сталиным.
«Каким путем вы возвращаетесь обратно в Лондон?» — спросил Уманский.
Я ответил, что через Эстонию, где собираюсь пожить несколько недель в Таллине у своего друга баронессы Будберг.
«А она была в Москве неделю назад».
Я был так ошеломлен, что не скрыл удивления.
Правда, тут вмешался Андрейчин, явно желая остеречь Уманского, и в дальнейшем тот предпочел держать язык за зубами. «Вероятно, я ошибся», — только и сказал он. Но, разговаривая с Горьким я, пожалуй, не слишком бы удивился, если бы в комнату вошла Мура. Когда мы с Андрейчиным спускались к ужину, я попросил его сказать Горькому: «Мне недостает нашей прежней переводчицы, Горький».
«Кого вы имеете в виду?» — удивился он.
Я ответил. И узнал, что в последний год Мура была в Москве трижды.
Андрейчин пытался объяснить мне, что Мурины приезды в Россию в некотором роде
Это было невероятно. Я сидел за письменным столом — большим, неуклюжим, резным столом, который утащили, наверное, из какого-нибудь дореволюционного дворца, и раздумывал, как быть. В какую-то минуту мной овладела жажда мести и я отказался от билетов и номеров в гостиницах, которые заказал заблаговременно. Также я сделал дополнительное распоряжение к завещанию, аннулируя пункт о весьма значительном содержании, которое назначил Муре, и засвидетельствовал это в Британском посольстве, когда обедал там на следующий день. Я аннулировал и банковское поручительство, которое обеспечивало ей открытый кредит в Лондоне. В Швеции и Норвегии у меня было назначено несколько встреч, так что я решил прямо из Ленинграда улететь в Стокгольм. Я написал и порвал два-три письма к Муре. Все осложнялось еще тем, что я должен был не позднее чем через три недели отправить в Нью-Йорк экземпляр заключительной главы своей «Автобиографии», а ее еще надо было написать.
Под конец я все же решил встретиться с Мурой в Эстонии и послал ей открытку, сообщив, что до меня дошел какой-то нелепый слух, будто она недавно побывала в Москве. Таким образом я намекнул, на какие вопросы ей придется ответить. Но Мура встретила меня на Таллинском аэродроме нисколько не встревоженная. «У тебя усталый вид, милый». Мы забросили чемоданы в Балтийский клуб и поехали в ресторан на окраину города завтракать…
— Забавная это была история о твоем пребывании в Москве…
— Как ты ее услышал? — спросила Мура.
— Да так, обрывок разговора…
— Понятия не имею, что всё это значит.
— Ты обманщица, Мура, — не выдержал я.
— Ладно, раз уж так случилось, — она держалась великолепно. — Я бы тебе непременно рассказала. Таня знает. И Мики. Они тебе всё расскажут. — Таня — это ее дочь, а Мики — ее старая гувернантка и компаньонка, родом из Ирландии. — Правда, поверь, это получилось неожиданно…
— Поэтому ты и попросила переслать твое письмо мне через Эстонию?
— Да какая разница? Говорю же, всё случилось неожиданно. Я тебе объясню.
— Помнишь рисунок в «Иллюстрасьон франсез»? — горько рассмеялся я. — Жена раздета, молодой гвардеец смущенно натягивает брюки, и тут же разъяренный муж. А жена просит: «Не торопи меня! Я всё объясню».
Но Мура не видела ничего смешного в своей неожиданной поездке в Россию. Оказывается, обо всем тогда договорился сам Горький — прямо с наркоматом иностранных дел.
— И ты поехала к Горькому…
— Ну да. Что тут такого? Он мой старый друг. И я хотела еще раз увидеть Россию. Ты не представляешь, что значит для меня Россия. Я не могла ехать открыто. Если бы меня там увидели, это поставило бы Горького в ложное положение перед партией. А если бы еще тебя там увидели со мной, то всё пошло бы колесом…
— Ты ведь впервые оказалась в России с тех пор, как десять лет назад окончательно перебралась в Эстонию? — спросил я осторожно.