Геринга, 18
Шрифт:
Когда мама решила отправить меня пожить к бабушке с дедушкой, я стал переживать ещё больше. Буквально катался по полу в истерике, требуя никуда меня не отправлять от моего нового компьютера – единственного утешения в охватившей мир безнадёге. В итоге, мама пообещала, что привезёт компьютер чуть позже, и я поверил, и весной уже был в деревне, привыкая к мысли о том, что здесь будет мой новый дом до тех самых пор, пока я не подрасту, и пока не настанет пора идти в школу.
Дед с бабушкой старались окружить меня кайфом: сделать всё, чтобы мне у них нравилось, и я не думал обо всех семейных неурядицах, произошедших в городе зимой, и у же тем более – не хотел и не просился обратно в город. Я вкусно ел, много играл и много смотрел телевизор. Мультиков на трёх каналах, доступных в деревне, было мало, и
Новости по телевизору держали пятилетнего меня в общественно-политическом контексте и никуда не отпускали. Я знал про все страны мира, которые строят нам козни или наоборот дружат с нами, а значит – и мы с ними дружим. Знал, где сейчас идёт война и как к этой войне следует относиться. Все войны были плохими, но заканчивать их никто не торопился. Я не понимал, почему. Спрашивал у бабушки с дедом – они тоже не понимали, почему, но тем не менее пытались объяснить мне что-то, что, как мне казалось, к сути моего вопроса не относится. Но новости всё равно смотреть было интересно: и про войны, и про наводнения, и про всё остальное. Особенно нравились мне встречи и речи политиков. Много показывали нашего новогоднего дядьку – с ушами и без волос. Он встречался со всякими иностранцами и много путешествовал по земному шару. Я ему страшно завидовал, потому что он мог, если бы захотел, приехать в нужную страну и сходить к Эле в гости, и на некоторое время я стал одержим идеей о том, чтобы стать им. Перед сном я фантазировал, как прилетаю в место, где теперь живёт Эля, жму руку важному человеку, веду с ним толки о важных международных вопросах, а потом между делом спрашиваю его, не знает ли он случайно, где здесь живёт Эльвира Грин. Потом, вечером, иду к ней домой, звоню в дверь и захожу в гости. Я рассказываю ей про уродский новый детский сад, про моих родителей, которые тоже поругались и перестали жить вместе, про то, как меня отправили в деревню и разлучили с новым компьютером – про всё, что меня волнует, и почему мне не нравится жить так, как я живу сейчас. А она слушает и понимает, и самое главное – жалеет меня.
Летом в деревне было бы тоскливо, если б не соседский мальчик Юра Коровин, с которым мы вскоре сблизились, и я узнал его фамилию, а вместе с ней и много чего ещё. По мере того, как я узнавал его всё лучше и лучше, я понимал, что хочу скорее стать таким, как он: взрослым, самостоятельным и не боящимся того, что его накажут. Я узнал, что он, оказывается, старше меня, хоть и выглядит так же, и ростом такой же. Этой осенью он должен был пойти в школу и страшно гордился этим. Его родители, как и мои, жили в городе, и так же, как и меня, его отправили сюда погостить у бабушки с дедушкой. Только его отправили на лето, а меня – надолго. Мы играли в мяч, лазали по деревьям и воровали соседские яблоки и ягоды. Мало-помалу, досуг в стиле Юры начал втягивать нас в различного рода неприятности. Например, если кто-нибудь из соседей ловил нас на своём огороде, он жаловался нашим бабушкам и дедушкам, и нам обоим попадало. Юре, казалось, попадало меньше, потому что он как будто бы совсем не грустил и не кручинился после того, как его ругали.
– Да-а, поворчали, поругали – подумаешь. Какая разница? Пошли лучше на великах кататься! – говорил он после одной из взбучек.
И мы ехали кататься, и он постоянно норовил уехать туда, куда мои бабушка с дедом мне ездить запрещали, и я всё время чувствовал на себе гнёт возможного наказания и чувства собственной неправоты.
Когда мы ехали мимо сгоревшего дома, я остановился, чтобы посмотреть на него. Теперь он выглядел иначе, нежели сразу после пожара. Двор его зарос бурьяном, забор покосился и был сломан в нескольких местах. Крыша то ли
– Ты чего встал?! – спросил меня Юра. Он сначала поехал вперёд без меня, потом, поняв, что я отстал, вернулся и теперь слегка негодовал.
– Да дом смотрю, – ответил я.
– Зачем? Чего там?
– Он сгорел. Я это видел даже, мой дед его тушил.
– Ого! Хочешь залезем?
– Нет, наругают.
– Да не наругают!
– Наругают.
– Ты не расскажешь если, то и не наругают. Пошли!
Юра подъехал к дому, бросил велосипед в траву и подошёл к забору в том месте, где одна из его секций была свалена.
– Подожди! – сказал я и последовал за ним.
Мы пробрались во двор. Трава возвышалась над нашими головами. Было много крапивы и репья.
– Крапиву притаптывай ногой, а то обожжёшься! – напутствовал Юра.
Я посмотрел, как это делает он, и стал делать так же. Миновав траву, мы добрались до крыльца. Позади нас осталась протоптанная тропинка, и, посмотрев на неё, я был счастлив, что по пути назад никакую крапиву уже притаптывать не придётся.
– Дверь открыта! – восторженно сказал Юра, отворил дверь и вошёл внутрь.
– А вдруг там кто-то?
– Кто?
– Не знаю. Бомжи.
– Откуда в деревне бомжи, что ты за хрень несёшь?!
– А вдруг там взрослые ребята?
– И чего они нам? Надо будет – убежим. Давай не ссы! Сам предложил зайти!
– Я не предлагал!
– Ага, конечно.
Продолжать этот спор я не стал. Спорить было не так интересно, как смотреть по сторонам. Я мечтал оказаться на руинах сгоревшего дома с прошлого лета, и вот я здесь! Смотрю на обугленные стены, на комнату, залитую светом из окон без стёкол. Через крышу тоже просачивались солнечные лучи. Мы будто бы были одновременно и снаружи и внутри. На полу рядом с печкой валялись тряпочки: маленькие лоскутки ткани, которые, видимо, очутились здесь после пожара – иначе они сгорели бы. В печи не хватало кирпичей и металлической дверцы. Она выглядела так, будто бы её сейчас строили, и словно печники, которые клали её, отошли на обед или на перекур. Но на самом деле, конечно же, её разбирали и постепенно растаскивали по частям ушлые соседи и прочие охотники за халявными кирпичами.
Мы прошли дальше, в другую комнату, и увидели там кровать, а точнее – каркас кровати. Уцелели только передняя и задняя спинки из железных прутьев, и металлическая сетка посередине, на которой должен был быть постелен матрас. Рядом с кроватью валялись тёмно-коричневые стеклянные бутылки, а по всему полу были разбросаны окурки и пачки сигарет.
– Это здесь старшаки со школы иногда сидят. Пиво пьют, курят и матерятся, – прокомментировал Юра.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю и всё.
Юра нечаянно пнул одну из бутылок. Она с грохотом покатилась по полу и ударилась о стену. Я замер в ужасе. Страх парализовал меня, и кожа моя вдруг стала пупырчатой, как у ощипанного гуся. Юра тоже испугался, но пришёл в себя быстрее, чем я.
– Не описелся? – спросил он, посмотрев на меня.
Я ничего не ответил. Юра пошёл дальше. Я – за ним.
В последней комнате мы увидели расстеленную на полу фуфайку. Рядом с фуфайкой стояла пустая банка из-под кофе. Чуть поодаль лежала кошка. Прежде, чем подходить к ней, мы внимательно на неё посмотрели.
– Не дышит, – спустя несколько вдохов и выдохов заключил Юра.
– Может, спит?
– Когда кошки спят, они тоже дышат! Ты как маленький, честное слово. Потрогать хочешь?
– Кошку потрогать?
– Ага.
– Зачем?
– Не знаю. Я потрогаю.
Юра осторожно подошёл к кошке, присел на корточки, медленно протянул к ней руку и уже почти коснулся её шерсти, но вдруг передумал, встал и пошёл обратно.
– А, ну её, – сказал он, – Точно мёртвая. Пошли отсюда.
– Пошли!