Гермес
Шрифт:
Ему нужна была доктор Юфина Эдмонда Гутьеррес. По слухам, в последнее время она обреталась именно здесь, в этой клинике, безвылазно и не показываясь на Буле. Ее отшельничество нисколько не смущало Ховена, оно было ему даже на руку, неожиданность ее появления на грядущем Буле только сильнее выбьет из колеи его противников. Не беда, что он не общался с нею много веков. Они узнают друг друга, а Гутьеррес должно понравиться его предложение. Ведь сколько времени она находиться в этом жутком склепе, ей должна показаться приятною мысль, что он, Ахаз Ховен, нарочно прибыл сюда, дабы вывести ее
Даже здесь, в здании, запах тлеющих древесных листьев был ощутим и неотвязен. Путь Ховену преградила женщина. Это была странная женщина, и Ховен, поначалу принявший ее за одну из пациенток, потом всмотрелся повнимательнее. На ней было черное, без украшений, платье, а черная косынка покрывала ее голову, оставляя открытым только лицо. Лицом-то она и привлекала внимание. Оно было очень бледным, но не это приковывало взор. Казалось, все безумие и сумасшедшая одержимость лечащихся в клинике были сконцентрированы в этом лице, делая его черты резкими, выражение — одухотворенно-страстным, как у кликуши. Особенно поражали ее глаза. Они были белыми, горящими сумасшедшим огнем, но в то же время удивительно провидящими. Это были глаза Кассандры. Ховен поежился, заглянув в них. С обеих сторон к женщине льнули два уродливых идиота, оба без рук, и что-то мычали, пуская желтые слюни.
Ховен шагнул к женщине и наклонил голову.
— Мать Гутьеррес, — сказал он вполголоса. Женщина резко дернула головой
— кивнула.
— Ахаз Ховен, — сказала она. Ее голос был лишен всяких интонаций, но и исполнен их одновременно, точно она была чревовещательницей. Она молча повернулась, отшвырнув идиотов, и последовала куда-то напрямик, мимо кишащих любопытными уродами палат. Возле одной он нагнал ее.
— Куда мы идем? — спросил он.
Гутьеррес начала смеяться, хрипло и пронзительно, и Ховен отшатнулся от нее. Дальше шли в молчании. Миновали несколько лестниц, по последней начали подниматься. Еще палаты, в них — сплошь морщинистые карлики. Еще лестница. Поднялись по ней. Пришли. Дверь без таблички, черная, как безысходная тоска. За ней открылась маленькая комнатушка. Вся она была загромождена разным хламом, пыльным и бесцельным, в том числе банками с заспиртованными зародышами. Первым побуждением всякого глянувшего на этот хлам становилось то, что совсем не хочется приглядываться и выяснять, из каких мерзких отбросов состоят эти груды и горы. Ховен был не исключением.
Как только дверь была закрыта, женщина бросилась к Ховену на грудь, крепко обняла его и поцеловала взасос. Он отлепил ее от себя, убрал в сторону и утер губы.
— Ты что, окончательно рехнулась? — сказал он. — Я не проведать тебя пришел.
Раздосадованная, она уселась на замусоренный стол.
— Я не хотела тебя видеть, — сказала она. — Но вот. Ты пришел. И я рада тебя видеть. Я тебя ненавижу. Но мне дорого твое посещение.
Он, по-видимому, привык к зигзагообразному ходу ее мыслей.
— Я явился по делу, — сказал он.
— Подожди, — сказала она. — Нет. Не жди. Хотя. Постой. Я не понимаю. Дело. Прыгаю. Черт.
— Не волнуйся, — сказал он.
— Не путай меня, — сказала она. — Я хотела что-то. Спросить. Да.
— Ты окончательно свихнулась, — сказал он. — Тебе нельзя здесь оставаться. Эти люди, они убьют тебя, убьют твой разум. Пойдем со мной.
Она снова начала смеяться.
— Люди, ха-ха! Ха-ха, убьют, ха-ха. Люди.
Вдруг она осеклась.
— Человек — мое животное, Ахаз, — сказала она.
— Ты не любишь тех, с кем я вижусь, — сказал он. — Даже ненавидишь. Так ведь?
— Да, — сказала она. — Всех. Ненавижу. Они меня изгнали. Давно. Это был мелкий проступок. Но все равно. Они покарали. Это было давно. Но все равно ненавижу.
— Прекрати, — сказал он. — Ты постоянно говоришь об этом. Ты нужна мне. Помнишь ее? Ту, что тоже изгоняла тебя?
Юфина Эдмонда Гутьеррес вскочила и закружила по комнате. Сейчас она больше всего была похожа на безобразную ночную птицу. Белые глаза ее сверкали так, что было больно смотреть в них.
— Какую? — бормотала она. — О, их было много! Но все они, все, ушли. Так какую же. Какую? Скажи.
— Раньше ее звали по-разному: Карпофора, Фесмофора, Хлоя. Хтония. Термасия. Мелайна.
— О! — запела она. — Мелайна! О, конечно, я ее помню. Я помню тебя, Мелайна!
Ховен стоя наблюдал за этим взрывом темного ликования.
— Скоро очередное Буле, — сказал он. — Ты обычно не ходишь на Буле.
— Я обычно не хожу на Буле, — бормотала она кружась. — Я обычно не хожу на них. Но там будет она, Мелайна, Хлоя. О, я пойду туда, герр Ховен. Можно, я пойду туда?
— Можно, — сказал он. — Ты должна околдовать ее.
— Околдовать ее? — повторяла она. — Околдовать? Но когда-то за это меня изгнали с Горы.
— Не бойся, — сказал он. — Ведь я тоже буду там. И Мес. Мес тоже там будет.
— Мес? — говорила она. — Герр Мес, Аргоубийца? Его не было там, на Горе, когда меня. И тебя тоже там не было. Вы двое. Будете на Буле.
— Да, — сказал он.
— Но как я могу кинуть этих? Они останутся здесь без меня. И излечатся.
— Ты очень скоро вернешься, — сказал он. — Это не продлится долго. И потом — они безумны и без тебя. Ты им более не надобна.
— Как? — забеспокоилась она, вновь забегав. — Как? Я? Нет. Да. Хотя. Подожди. Постой.
— Я стою, — сказал он.
— Нет, — сказала она. — Не может быть. Они. И я. Это одно целое. И вдруг.
— Помолчи, — сказал он. — Ты вернешься. Ты вернешься и будешь продолжать, если тебе так хочется.
— Да, — сказала она. — Я уже не могу без этого. Мне надо. Прости.
— Пожалуйста, — сказал он. — Так ты придешь?
— Да, — пела она самозабвенно. — Да. Я приду. Я приду, герр Ховен. Я приду.
— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Просто отлично.
Выходя, герр Ахаз Ховен погладил одного юного бессловесного кретина по угловатой головке.
Ни с того и ни с сего Вдруг поднялись, зашумели, Как в лесу стенают ели Под порывами метели,
Начали решать — кого Выбирать на самом деле После векового сна.
Закричали, загалдели,
Голос подала война, Голос крови и тарана, Голос сабли, в битве рьяной, Голос шашки, битвой пьяной.
Голос подала она.