Гермоген
Шрифт:
Между тем Иов продолжал смотреть на злобного архиерея, потом тихо сказал:
— И однако мы не на Ивановской площади. Государь видит нашу верную службу и станет к нам великое жалованье держать. Ты, Иона, не злобствуй! Мы здесь все — верные слуги государя.
Кто-то неопределённо произнёс:
— Чему верить, ежели душе не верить?
Его тотчас поддержали:
— Мы государю присягнули. Так покажем ему свою правду...
— Хотим с царём дело делать, сколько Бог поможет.
— Смертные мы люди. Кому случится за веру и за государя до смерти пострадать,
Иов удовлетворённо сказал:
— Вот и приговорились к концу. И раздорных речей да не будет меж нами и впредь... Да будет ведомо вам, что Романовы повинились в гордости и лукавых помыслах... И государь пожаловал их своим великим жалованьем...
26
Дальнейшие события показали, что патриарх собрал иереев по совету царя Бориса. Романовы были страшны ему после ссылки сочувствием к ним народа. И значит, надо было унять все раздоры и спорные речи. И для сего во всех приходах надлежало говорить о милостивом отношении государя к опальным Романовым.
Сам же Борис всячески подчёркивал, что зла на Романовых он не думал, показывал свою заботу о них в письмах к охранявшим Романовых приставам. Для Василия Романова велел поставить две избы, да клеть, да погреб и велел кормить сытно: хлебом, рыбой, мясом... Послал ему сто рублей. А какая забота о детях Фёдора Романова, сосланных вместе с тёткой, княгиней Черкасской! (Самого Фёдора Романова постригли и поместили в Антониевом Сийском монастыре.) Борис несколько раз повторял в письмах: «Чтоб им всем в еде, питье и платье никакой нужды не было». Великим милостивцем являл себя Годунов и в письмах приставу, наблюдавшему за Филаретом: «Ты б старцу Филарету платье давал из монастырской казны и покой всякий к нему держал, чтобы ему нужды ни в чём не было».
Зная, как жестоко обращались приставы с Василием, Александром и Михаилом Романовыми (последнего бросили в яму и уморили голодной смертью), как принимать за чистую монету письменную заботу о них Годунова! В ссылке всех братьев Романовых, за исключением инвалида Ивана да монаха Филарета, постигла скорая смерть. Видеть ли в этом вину приставов (как это делает историк С. Соловьёв)? Кто бы из них решился ослушаться воли царя? Письма Годунова к стражникам опальных Романовых лишний раз убеждают в том, что он трусил молвы. Но оттого Романовы становились вдвое ненавистнее ему.
Но в то время как Борис думал избыть Романовых, бояре думали, как избыть Годунова. В тишине Чудова монастыря таинственно созревал заговор, который потрясёт и едва не погубит Россию. Почему именно в Чудовом монастыре? В то время он был резиденцией патриарха. Что же, заговор был задуман под носом у патриарха? И какой заговор! Свести с престола царя Бориса и посадить на царство «царевича Димитрия». Предусмотреть столь дерзкий умысел не мог даже такой хитроумный и дальновидный политик, как Борис Годунов.
Но недаром же говорят, что нет в мире ничего всесильнее и неодолимее случая...
Однажды
— Кто таков? — спросил заинтересованный пан Сапега.
Фёдор Романов рассказал о своём дворовом холопе Юшке Отрепьеве.
— Отменно дрессирует лошадей и слуга хороший...
Фёдор Романов был лихим наездником, любил охоту и поэтому особенно дорожил людьми, знающими толк в лошадях.
— Но иногда любит напускать на себя вельможный вид и начинает упрашивать Александра Никитича взять его во дворец...
Александр Романов был кравчим и по долгу службы часто бывал на царских приёмах. По доброте ли, или замыслы у него были дальние, но он часто водил с собой Юшку во дворец. Видел, как загорались глаза у холопа, как он расспрашивал о придворной жизни. Многие вспоминали позже, что холоп Романовых особенно интересовался историей царевича Димитрия, его привычками и любимыми занятиями.
Слушая рассказ Фёдора Никитича, пан Сапега продолжал присматриваться к странному юноше, который с вельможным видом прохаживался по двору, не обращая внимания на слуг, осыпавших его насмешками. Сапега подозвал его к себе. Ему тоже захотелось подшутить над странным холопом.
— Если смотреть по виду, то в тебе, молодец, сидит королевич. Или ты, может быть, заморский принц? — спросил он, внимательно оглядев Юшку, когда тот приблизился к нему.
Юшка горделиво вскинул голову:
— Вы это тоже заметили?
— Как «тоже»?
— Мне и другие так говорили...
И Юшка стал рассказывать о людях, находивших в нём сходство с царевичем.
Литовский канцлер с удвоенным вниманием посмотрел на странного холопа, и тут к нему подошёл боярский сын Битяговский, слышавший их разговор. Он приходился родственником тех Битяговских, что были казнены толпой угличан за убийство царевича Димитрия. Выходец из Польши, он любил Льва Сапегу и ненавидел Бориса Годунова.
— Вы изволили заметить, — обратился он к Сапеге, — что сей молодец отмечен судьбой. Именно так. Я знавал царевича Димитрия... Сейчас царевич был бы в его возрасте. Они схожи меж собой, яко братья...
— Ты так думаешь? — встрепенулся литовский канцлер. — И в чём же это видимое сходство?
— Одна рука у него короче другой, яко и у царевича... И на слово скорый. И коли начнёт мовить, будто пришёптывает... И погляд одинаково доверчивый... И гневливость...
Сапега (да и не один только он) понял, какой опасный зверёныш живёт под боком у царя Бориса. И какой соперник!
В тот же день был у Сапеги разговор с боярами, и он понял, что они и сами подумывали о том же. Но Сапега, в отличие от бояр, был человеком деловым и более решительным. Он сказал, что «царевич» найдёт поддержку в Польше. Было решено постричь Юшку в одном из ближайших монастырей, а затем перевести его в Чудов монастырь. Там школа, богатая библиотека.