Гермоген
Шрифт:
— Волим избрать в цари великого князя Василия Ивановича! — требовала многотысячная толпа.
В те тревожные дни и был призван в Москву самый влиятельный среди русского духовенства, казанский митрополит Гермоген. Ко времени его приезда собрали освящённый собор с участием членов синклита. Собор соблаговолил вести митрополит Ростовский Филарет (по старшинству Ростовской епархии). С левой стороны возле него, у подножия патриарха, расположились князья Мстиславский, Шуйский, Голицын, Куракин, Буйносов-Ростовский и другие. С правой — иерархи, среди них и Гермоген.
— Князь Василий Иванович, слышишь, как шумит народ на Соборной площади?
— Я говорил и внове скажу: изберём патриарха, потом станем говорить о царстве.
— Князь Василий дело говорит: изберём патриарха, — сказал князь Голицын.
Слова его были поддержаны одобрительным гулом. Меж собой князья и бояре уговорились избрать патриархом Филарета, а Филарет при избрании царя примет сторону князя Голицына. Так думали многие, зная, что Кошкины-Романовы были в дружбе с Голицыными. А князя Шуйского не любили за недружбу с поляками, за то, что держал старину и якшался с простолюдинами, что был истинно православным человеком.
Филарет некоторое время молчал. Он знал мысли князей и в душе был не прочь стать патриархом, но врождённая совестливость ставила его в затруднительное положение. Он понимал, что у Гермогена больше прав на патриаршество, чем у него, Филарета. Да и как выбирать в цари князя Голицына помимо князя Шуйского? У Шуйских и наследственных прав больше, и князь Василий более почитаем, как защитник веры и отечества. Пока он думал, как изречь верное слово, архиепископ Коломенский сказал:
— Коли избирать вначале пастыря, то изберём его так: прежде надлежит назначить несколько особ, от жития и разума свидетельствованных, потом определить день и пост, сотворить бдение в церкви и молиться Богу, да даст нам и откроет пастыря. Бог милостивый моления нашего не презрит, нам пастыря даст и объявит. После чего избирайте царя...
Этот совет как будто бы многим пришёлся по душе. Но тут заговорил Гермоген:
— Пока станем определять день и пост да творить бдение в церкви, хоть это и угодно Богу, да в державе тем временем начнутся раздоры, возьмёт силу погубительная смута... Оттого-то царь и нужнее ныне, чем патриарх. Достанет ли власти и силы у патриарха прекратить бунт? Мятежникам дай только повод...
И Гермоген напомнил случай, когда ещё при царе Феодоре разнёсся слух, что князь Богдан Бельский хочет побить бояр, изгубить Феодора, чтобы самому сесть на царство. Слух был нелепый и злонамеренный. Чернь взволновалась, подняла на бунт ратных людей. Зачинщики беспорядков рязанские дворяне Ляпуновы и Кикины подвигли ратных людей подкатить к Спасским воротам пушку, и те стали угрожать Кремлю. Чтобы унять бунт, царь обещал выслать Богдана Бельского в Нижний Новгород.
— Кого из вас потребуют ныне смутьяны выдать головами? Или не слышно, что Ляпуновы и ныне смутьянят? — продолжал Гермоген.
— Ты прав, митрополит Казанский, порядок в державе ныне важнее всего, — сказал князь Буйносов-Ростовский.
И тотчас же послышались голоса:
— Худо для державного смотрительства, ежели бунтовщики силу возьмут...
— Или забыли, как Захар Ляпунов проворовался? Посылал на Дон казакам и атаманам и зелье, и вино, и селитру, и свинец. Да много оружия и заповедных товаров. Царь Борис велел его за то в воровской тюрьме держать да кнутом сечь...
— Дак Ляпуновы с рязанцами и на Земском соборе смутьянить станут, когда царя выбирать будем...
— Али без рязанцев дело
Поспорив немного, пришли к единому заключению избрать поначалу царя, а не патриарха, дабы державе урона не было.
Кто-то простодушно заметил:
— Дак опять жеребьёвку кидать будем?
— Про то решит собор. А собор освящённый и бояре да люди разных сословий постановили челобитье учинить, дабы на престоле Российского царства был князь Василий Иванович Шуйский, — произнёс Гермоген, и голос его прозвучал внушительно и твёрдо.
Никто более не возражал.
11
После соборного избрания Василия Шуйского от имени бояр, окольничих, дворян и всяких людей московских была разослана по областям грамота, извещающая о гибели Лжедимитрия и возведения на престол Шуйского. Потом была ещё новая грамота, в которой сам царь объявлял о бумагах, найденных в комнатах самозванца после его гибели: «Взяты в хоромах его грамоты, многие ссыльные воровские с Польшею и Литвою о разорении Московского государства... И мы всесильному Богу хвалу воздаём, что от такого злодейства избавил...»
Царь ссылается на письма римского папы к самозванцу, на показания Бучинского, секретаря Лжедимитрия, свидетельствовавшего о том, что «царь» намерен был перебить русских бояр, чтобы управление державой передать полякам и ввести в России католицизм. Это показание подтверждалось также записью, данной самозванцем отцу своей невесты Юрию Мнишеку и польскому королю о передаче русских областей в их пользование.
Умный Шуйский понимал, что надобно спешить с разоблачением самозванца. Мёртвый он был опасен не менее, чем живой. Его сподвижник князь Шаховской бежал из Москвы в день его гибели, прихватив с собой царскую печать. Зачем же ещё, как не ради того, чтобы действовать именем мёртвого, якобы оставшегося в живых! Видно, бесовские силы недаром сплотились в заговоре против России!
Царь Василий призвал к себе мать царевича Димитрия Марию Нагую (ныне инокиню Марфу) и посоветовал ей составить окружную грамоту, где бы она отрекалась от Лжедимитрия. Прежде она тоже делала это, но тайно. Ныне необходимость в тайне отпала.
Вот правдивые строки этой женщины с трагической судьбой:
«Он ведовством и чернокнижеством назвал себя сыном царя Ивана Васильевича, омрачением бесовским прельстил в Польше и Литве многих людей и нас самих и родственников наших устрашил смертью. Я боярам, дворянам и всем людям объявила об этом прежде тайно, а теперь всем явно, что он не наш сын царевич Димитрий, а вор, богоотступник, еретик. А как он своим ведовством и чернокнижеством приехал из Путивля в Москву, то, ведая своё воровство, по нас не посылал долгое время, а прислал к нам своих сотников и велел им беречь накрепко, чтобы к нам никто не приходил и с нами об этом никто не разговаривал.
А как велел нас к Москве привезти, и он на встрече был у нас один, а бояр и других никаких людей с собой пускать к нам не велел и говорил нам с великим запретом, чтобы мне его не обличать, претя нам и всему нашему роду смертным убийством, чтобы нам тем на себя и на весь род свой злой смерти не навести, и посадил меня в монастырь, и приставил ко мне также своих советников, и остерегать того велел накрепко, чтобы его воровство было неявно, а я для его угрозы объявить в народе его воровство явно не смела».