Героиня мира
Шрифт:
Она пожала плечами. Слегка улыбнулась, вполне возможно, с иронией. Мне ее улыбка показалась жестокой и бесчеловечной.
Я вскочила с ненавистного кресла, за спиной осталось невидимое святилище; я побежала прочь через весь дом. В зеркале у входа в Красную гостиную я мельком увидела собственное отражение. Бледная белая кожа; волосы, которые папа называл «светом солнца», на самом деле просто мягкие и светло-русые; широко раскрытые глаза, мама говорила про них «серые-как-стекло». Юное девичье тело уже приобрело крутые изгибы. Ничего похожего на женщину, от которой я бежала. Даже мой папа совсем не походил на нее при всей его соболиной
Каким-то образом я очутилась на парадном крыльце. А потом на просторной глади Форума Хапсид.
Мама запретила мне возвращаться в наши апартаменты на Пантеонной Миле. Но мама в Высокобашенном, она танцует с моим отцом, захваченным в плен, и, возможно, не вернется ко мне. Нет. Это невозможно.
У меня уже закололо в боку, в основном от расстройства.
Величавые здания судебных ведомств, как бы обрамлявшие Форум высоким бордюром из камня и штукатурной лепки, оказались безлюдны. Лишь статуя короля сохраняла равновесие на своем пьедестале, да вокруг поилки для лошадей порхали воробьи.
На мгновение мне привиделся совершенно опустевший город. Такое вполне возможно в кошмарах.
Однако высоко в окне что-то промелькнуло. И до меня доносились шорохи городской жизни; я побежала через Форум, срезая угол, и вдоль по окаймленному деревьями тротуару Восточной аллеи.
Яркость весны сияла в этих деревьях, недолгий снегопад не загасил ее племени. И конечно, пока город урчит, пока цветут деревья, такие вещи, как осада или поражение, просто невозможны.
Пустившись в бегство, я тем самым ускользнула от хода истории, но мне пришлось столкнуться с ним на площади Пантеона.
Огромная толпа целиком заполнила ее, и после того, как на меня пахнуло безлюдьем, это зрелище поначалу приободрило меня.
По-видимому, я пробежала мимо пурпурных плакатов, развешанных по аллеям, но здесь люди держали их в руках и размахивали ими. Ни на минуту не стихали крики. Огромные тела мужчин в грубой одежде, звон передаваемых из рук в руки бутылок, блеск солнца на бутылках, вскинутых к губам, — вот что я заметила. И устрашающую наэлектризованность воздуха.
Я нечаянно толкнула стоявшую передо мной толстую краснощекую женщину.
— Тебе отсюда толком ничего не разглядеть, девонька, — сказала она.
Передо мной и впрямь стояла стена из тел, и мне не удавалось заглянуть поверх нее. Лишь самые верхние из белых колонн и три купола Пантеона, горевшие золотом в ясном небе, виднелись над толпой.
И опять раздался ужасный крик, от него несло гнилыми зубами и вином, яростью и потом.
Я вырвалась из клубка живых тварей и пошла, а на ходу заметила, что на крыше экипажа, словно на утесе среди вздымающихся волн, стоят несколько женщин в хорошей одежде. Воинские перья сверкали в их завитых волосах. Они пили искристое вино, а одна крикнула: «Смерть проклятым мерзавцам сазо!»
Я еще ни разу не слышала, чтобы женщины ругались, разве что глупую мелочную ругань Пэнзи, которая визжала, уколов палец: «Ой, акульки!»
Добравшись до боковой улицы, я торопливо пошла по ней. Большинство магазинов оказалось заколочено. Раскрытые двери булочной, в которую я ходила раньше и где мне покупали пирожные, пялились на хмурую очередь. Несколько человек сутулясь стояли на пороге. Завидев меня, они скорчили гримасу, и мне почему-то стало стыдно.
Когда я вышла на Милю, с площади до меня все еще доносился шум толпы, однако здесь тоже царило странное
Теперь же Пантеонная Миля, сиявшая под полуденным солнцем, показалась мне такой же безлюдной, как пустыня в сказке.
Входная дверь Эрики, дома, где находились наши апартаменты, стояла открытой. В вестибюле на стуле сидела не та спокойная пожилая домоправительница, которую я знала, а какая-то прислужница с острым подбородком и в грязном фартуке.
— А тебе что здесь надо? — сказала она мне.
— Я… — меня приучили к вежливости; я растерялась, не зная, как объяснить, и запнулась… — Мадам, где…
— Ты ищешь старую наседку? Так она съехала. Да ведь ты, — она, прищурясь, поглядела на меня, — ты же дочка молодого майора, так?
Я ощутила некоторое облегчение оттого, что меня узнали.
— Да. Мы живем на верхнем этаже.
— Разве? Да нет. Комнаты закрыты. Почему же ты не с матерью?
Меня опять вынесло за пределы реальности, и я уже было собралась сказать ей, где моя мама. Что-то остановило меня.
Женщина оглядела меня с ног до головы и сказала:
— Смею утверждать, с тобой все будет в порядке. Ты ведь живешь у кого-то из родственников? А нам-то нелегко придется. Там, на площади, сейчас набирают добровольцев. Мужик мой пошел, и мой мальчик тоже. Либо пойдешь сам, либо тебя заберут. Серебряный пенни в день, да только они его на выпивку истратят.
Вот и она заговорила на том же непонятном языке, что и прочие.
В доме не осталось даже прежнего запаха. Раньше в нем царили чистота и оживленность, а теперь несло кошачьей мочой и на лестнице валялся увядший капустный лист.
— Приходи еще, — проговорила она, когда я направилась к выходу. Вероятно, ей хотелось сказать что-нибудь приветливое. Но меня вконец опутал сетями кошмар. Бежать некуда и остановиться негде.
Я забрела на небольшую улочку, которая вела к Павлиньим Садам. Прошлым летом мы с Литти играли здесь в мячик и в догонялки. До чего же тут стало тихо, и на дорожках с подстриженными кустами ни души. Ни одного зонтика, ни одной ручной обезьянки из тех, что гуляли на кожаных поводках и так забавляли нас. У ворот стояла часовня Вульмартис Всепрощающей. Прежде дверь всегда запирали, теперь оставили распахнутой.
Внутри никого не оказалось. На полу — пыль, алтарь пуст: вся утварь из драгоценных металлов убрана. Сквозь окно с бледно-голубыми стеклами проникали лучи света, падавшего на статую в классическом одеянии и окрашенном в цвет индиго восточном головном уборе с маленькой золотой короной. Ее алебастровое лицо приветливо улыбалось, а в руки ей кто-то вложил веточку белой сирени, сорванную в парке.
Я опустилась на колени возле ее маленьких ножек с нарисованными на них золотыми сердечками и стала просить о помощи. Не покажется ли просьба неубедительной из-за ее бессвязности?