Герой
Шрифт:
— Меду вели подать, — сказал Духарев.
Не было у него этим утром настроения «строить» нижестоящих.
— Откуда тут мед? — проворчал Велим. — Не дома, чай. Могу вина принести.
— Где это видано, чтобы сотник из старшей гриди сам за медом бегал? — передразнил Духарев. — Челядина пришли.
— А нету никого. Только наши да этот, как его, Пчёлко.
— Как это — никого нет?
— В поле все. Страда.
— А хозяйка?
— Так это она всех в поле и выгнала. Я, батька, с ней пару наших отрядил, Йошку и Азима-касога. Мало ли что.
—
Людомила вернулась после полудня. Усталая и очень озабоченная.
Духарева она застала в комнате Пчёлки. Состояние раненого было тяжелое, но дурным запахом от ран не тянуло, и воспаление было умеренное. Выживет Пчёлко. Но на ноги встанет не скоро.
— День добрый, воевода. Прости, что оставила тебя, но сам понимаешь: не соберем урожай — беда будет. Рук не хватает. Может, помогут твои воины?
Духарев покачал головой:
— Они — воины. Их дело — не жать-пахать, а следить, чтобы пахарей не обижали. К тому же я сегодня уезжаю.
— Как? — ахнула Людмила. — Почему сегодня?
— Мне надо быть в Преславе, — нехотя проговорил Духарев. — Это мой долг. Моим ручательством скреплено обещание не чинить городу обид. Я должен быть там, чтобы подтвердить наш с патриархом договор, когда приедет мой князь. Чтобы закончить войну.
— Война не закончится, — хрипло проговорил Пчёлко. — Кесаревич Борис, я слыхал, уже идет сюда из Константинополя. С ромейским войском.
— Не будет ромейского войска, — уверенно сказал Духарев.
«Если Калокир не солгал, — добавил он мысленно. — И если не солгал его повелитель, кесарь византийский».
— Однако если другие города не последуют примеру Преславы, мой князь спустит с цепи печенегов.
— Печенеги не умеют брать крепости.
— Зато они умеют жечь и резать. Угры и печенеги превратят в пустыню все здешние земли.
Так и будет. По договору с Никифором Святослав не должен был занимать эти территории. Если он нарушит эту часть договора, Никифор вправе не выполнить свою. Более того, он может выступить на стороне булгар. Это и есть истинно имперская традиция: стравить два народа, дождаться, пока война измотает их, и тогда, выступив якобы миротяорцем, прибрать к рукам земли обоих. Но если булгары и русы договорятся, Никифор не посмеет выступить.
— Я хочу, чтобы между булгарами и русами был мир.
— Понимаю, — сказал Пчёлко. — Ты должен ехать. Но возьми с собой Людомилу. Нельзя ей тут оставаться. Как только ты уйдешь, вернутся еретики.
— Они не посмеют, — возразил Сергей.
— Они вернутся. Нет больше закона в Булгарии. Нет больше веры. Только ересь. Исчадие ада, Аззанаил, непременно вернется. И с ним придут тысячи еретиков.
— Людомилу я беру с собой, — быстро сказал Духарев.
Людомила встрепенулась обрадованно... И тут же угасла.
— Я не поеду, — грустно проговорила хозяйка Межича. Взяла маленькими ручками ручищу Духарева, прижала к
— Не сердись, Сережа. Не могу я. Пойми! Как же мне Пчёлку бросить («Нет, не слушай ее!» — прохрипел Пчёлко), людей моих оставить без опоры? Пойми, родной: это же всё мои люди! Я с детства — их хозяйка. Как же мне тела их еретикам на поругание отдать, а души обречь на погибель вечную?
Духарев ее понимал. Но что теперь делать? Остаться? Ах, как ему хотелось остаться! Хоть на пару дней... Хоть еще на одну ночь! Нет, не о том сейчас надо думать. О жизни. Если они останутся живы, у них будет еще много ночей. Потому он должен мыслить как воевода, а не как хмельной от любви юнец.
Выполнить долг перед князем, перед своей дружиной. И уберечь Людомилу. Обязательно. Защитить. Пчёлко прав. Богумилы вполне могут вернуться. Конечно, в большинстве своем это сброд. Неуклюжие смерды с вилами и косами. Их сила — исключительно в фанатизме, напрочь отрубающем инстинкт самосохранения. Но и в усадьбе — такие же смерды. Только трусливые. Тех, кто по-храбрее да половчее, перебили при первом налете. А единственный настоящий воин Пчёлко сейчас не то что меч, ложку поднять не в состоянии.
— Ладно, — наконец решился Духарев. — Оставлю вам Велима и с ним — четыре десятка гридней. До моего возвращения как-нибудь продержитесь.
— А ты? — спросила Людомила. — Кто тебя защитит на пути в Преславу?
— Возьму с собой шестерых. Доеду как-нибудь, — успокоил ее Духарев. — От мелких шаек отобьемся, от сильных — уйдем. Не тревожься, сердце мое. Всё хорошо будет.
— Не тревожься, батько. Все хорошо будет, — в свою очередь заверил воеводу Велим, когда Сергей сообщил ему, что тот остается охранять усадьбу. — Обороним твоих булгарят. Этих, с кожаными мордами, пусть хоть тыща набежит — всех положим.
— Ты, главное, за смердами здешними посматривай. Среди них наверняка есть и послухи, и пособники еретиков. Следи, чтоб нож в спину не воткнули.
— Прослежу, батько, — сурово ответил Стемид. — Как уедешь, всех перетрясу. В ком усомнюсь — башку долой.
— Ну, так сурово не надо, — возразил Духарев. — Кому тогда жито убирать? Просто выгони из усадьбы и всё. А доверять можешь тем, на кого Пчёлко укажет. Запомни: Пчёлко, а не хозяйка. Она — женщина. На мир другими глазами смотрит.
— ... А глаза у нее — как два солнышка... — подхватил Стемид и фамильярно подмигнул: — ... когда на воеводу глядит!
— Это тебя не касается, — сказал Сергей. — А вот ежели не сможешь сберечь — спрошу сурово.
— Я твоего спроса уже не услышу, — ответил сотник. — Потому как умру. Но ты, воевода, коли не сберегу твою любу, можешь не жечь тело мое по нашему обычаю, а по-хузарски в землю закопать.
Духарев, наклоняясь, взял его крепко за ремень, даже приподнял слегка над землей.
— Мне не труп твой нужен, а живая Людомила! — процедил он, прожигая сотника взглядом. — Забыл, кто я? Не сбережешь, я тебя и за кромкой найду! — поставил сотника на землю. — Понял меня, гридь?