Гейша
Шрифт:
Грязнов на меня уставился, словно я только что на свет народился у него на глазах.
– Вроде я человек не совсем для них посторонний, – развивал я свою мысль, – и в то же время я вроде бы на их стороне, адвокат все-таки. Представлюсь, скажу, что защищаю дочку покойного Бирюкова, то есть их родственницу, рад познакомиться с ее семьей, то да се. Может, мне они больше расскажут?
– А мы, значит, не на их стороне? – хмыкнул Грязнов.
– Так я же с их точки зрения…
– Ладно, господин адвокат, попробуй, только лишнего им сам не наболтай. Вы,
– Тем и кормимся, – с фальшивой скромностью развел я руками.
Семья покойного Бирюкова пошла со мной на контакт охотно. В этом не было ничего удивительного. Если бы я первым не дал о себе знать, то, скорее всего, через несколько дней мать Лены Бирюковой сама бы меня отыскала.
С детства не люблю я ни свадеб, ни похорон, ни своих, ни тем паче чужих. И в том, и в другом случае вечно мелькают перед глазами заплаканные женские лица и толком невозможно ни с кем разговаривать, потому что едва присядешь, как твоя собеседница уже вскакивает и со словами: «Ой, я про холодец забыла!» – пропадает на полчаса.
Только отыщешь ее, только снова привлечешь к себе внимание, как новая мысль напрочь заслоняет все кругом: «Ой, на столе хлеба мало! Надо нарезать».
И такая круговерть целый день, и некогда людям сесть и сосредоточиться ни на своем горе, ни на своей радости. А потом сваливают все на национальный характер.
Вдова Бирюкова приехала в Москву за телом покойного супруга на один день и остановилась на квартире у своего брата. По телефону я наврал, будто хочу с ней встретиться, но на самом деле мне был нужен ее брат, единственный возможный свидетель похождений Бирюкова в Москве в последние дни жизни. Мать Лены тоже хотела со мной встретиться и очень переживала из-за того, что не успевает заехать ко мне на работу. Я убедил ее, что мне абсолютно ничего не стоит самому приехать.
Мне открыла дверь пожилая женщина с опухшим от слез лицом, в черной кружевной косынке на голове и в темном платье.
– Вы Юрий Петрович? – спросила она, глядя на меня изумленными глазами. – Такой молодой?
Она не смогла скрыть своего разочарования, но вовремя опомнилась.
– Ой, что это я говорю. Проходите, пожалуйста. Не разувайтесь, ради бога, не разувайтесь, у нас пол не мыт, – испуганно замахала она руками в прихожей, словно пол в их квартире был посыпан толченым стеклом. – Ничего, если мы с вами в детской поговорим? – шепотом сказала она, провожая меня в комнату.
В квартире из-за занавешенных окон и зеркал стояла невыносимая духота. Я заметил сквозь приоткрытую стеклянную дверь зала новенький гроб, стоящий на составленных кухонных табуретках. Гроб был из самых недорогих, обитый красным шелком с черными траурными рюшами.
Увидев весь этот антураж, я понял, что с призрачными мыслями о том, что родственники внесут хоть какой-то гонорар за защиту Лены, придется расстаться.
– Брат пошел машину доставать, – объяснила Бирюкова. – Надо же мужа домой везти хоронить. Ой, горе, ой, горе! – тихо всхлипнула она, прижимая к сухим глазам
Узнав сразу, что моего предполагаемого свидетеля нет дома, я расстроился и уже пожалел, что пришел. Зачем я здесь? Что нового могу сказать этим людям? И так на душе кошки скребут, еще слушать чужие вопросы…
Детская казалась единственной комнатой в квартире, которую не затронул похоронный аврал. Окно в ней было открыто и воздух был свежий. Со светлых обоев на стенах на меня смотрели веселые львята и черепахи в солнечных очках.
– Кофе хотите? Или чаю? – спросила, заглядывая в комнату, моложавая женщина в светлом халате, но с траурной косынкой на голове.
«Жена ее брата», – подумал я и не ошибся.
– Спасибо, ничего не нужно.
Но обе женщины принялись так активно упрашивать, что волей-неволей пришлось согласиться на кофе.
Мать Лены засыпала меня вопросами о дочери, но у нее не хватало сил вдуматься или хотя бы вслушаться в мои ответы. Сама того не замечая, она перебивала меня на полуслове, то рассказывая, какой Лена была хорошей, умной девочкой, когда училась в школе и в университете, то вспоминала тот вечер, когда она с мужем услышала по телевизору как громом поразившую их весть, что Лена арестована… То она принималась расспрашивать меня о самом убитом Осепьяне, то снова, спохватываясь, повторяла в сто первый раз:
– Ну как моя Леночка там в тюрьме? Не похудела? Как ее там хоть кормят?
В это время невестка Бирюковой принесла в детскую поднос, на котором кроме кофейника и чашек громоздилась целая гора свежей домашней сдобы. Снова поднялась суета, женщины наперебой принялись угощать меня:
– Попробуйте. Вот пирожок с капустой, а этот яблочный. Или, может, вы с творогом любите? Этот, кажется, с творогом.
В результате мне попался все же пирог с капустой, который с кофе ну никак не сочетался и который мне пришлось мужественно прожевать и проглотить.
– А может, по сто грамм? – неуверенно переглядываясь с невесткой, предложила мне вдова.
Но от «ста грамм» я просто наотрез отказался самым категоричным тоном, какой только мог из себя выжать.
Поставив передо мной поднос, невестка не ушла по своим делам, а из любопытства осталась стоять в дверях и слушать, о чем я говорю. Впрочем, она мне не мешала, даже помогала своим присутствием, потому что время от времени останавливала словесные излияния Бирюковой грозным окриком:
– Люда! Да дай же ты человеку сказать!
Я понял, что в этой ситуации невестка соображает лучше, чем подавленная свалившимися на нее горем и хлопотами мать Лены, и что вряд ли я узнаю от Бирюковой что-нибудь интересное. Побыстрее допив свою чашку и дожевав пирожок, я посмотрел на часы и поднялся, всем своим видом показывая, что спешу. Каждый метр до входной двери пришлось брать с боем. Мать Лены вцепилась в меня мертвой хваткой и, казалось, не выпустит, не рассказав, какие оценки ее дочь получила во время последней сессии в университете и как она любила в детстве вязать мишкам свитера и шарфики.