Гейша
Шрифт:
– Тебя на работе ищут, – сказала она.
– Нашли где искать, – сказал я. – А в твоей сумочке меня не ищут?
– Как я не люблю твои жлобские шутки! – рассердилась она.
От таких ее слов несколько близлетающих голубей скончались. Они упали на аллею с мягким стуком. Это был неприятный и тревожный симптом. И тут любимая взглянула на меня, и глаза ее опустели. Взгляд ее стал похож на дом, из которого вынесли мебель. Последний шкаф или диван еще с грохотом тянули по лестнице.
– Но-но! – закричал я. – Кто разрешил? Почему меня не спросили? Я ответственный квартиросъемщик!
Но
Любимая съежилась и провалилась в щель телефонного аппарата.
Я хотел последовать за ней, но не пролез. Раздались долгие гудки, потом голос ее мужа сказала: «Да…»
Я пошел к Бенджи. Под мышкой у меня была бутылка вина. Я выпил ее на нашей скамейке и стал жаловаться Бенджи на любимую. Я говорил, что Бенджи был тысячу раз прав. Но благородный верблюд отнюдь не торжествовал.
– Ладно. План такой, – сказал он, выслушав меня. – Сдаем бутылки и…
– И? – с надеждой спросил я.
– И на полном скаку, с саблей наголо! Асса! – закричал Бенджи, вскочил на ноги и дико тряхнул горбами.
Я взлетел на него, и мы помчались по городу, привлекая внимание. Бутылки мы сдали молниеносно.
– Сдачи не надо! – гордо крикнул Бенджи, и мы поскакали в наше учреждение.
Как он скакал! Как дышал! Как звенела мостовая!
Вахтерша в нашей конторе пила чай. Царство ей небесное! Это зрелище не для слабонервных, когда мы с Бенджи подобным образом выходим из берегов. Ноздри у меня раздувались, я помахивал саблей, бедуинская чалма развевалась позади. И непрерывные соловьиные трели милицейских свистков. Счастье! Это было счастье.
Мы ворвались в лабораторию, проломив дверь бронзовой мордой Бенджи.
– Ну! – заорал я сверху, помахивая саблей и картинно опираясь на передний горб. – Это вы видели!
Любимая тихо работала. Она выписывала цифры в столбик. Замечательно ровный столбик цифр. Она смотрела сквозь меня, Бенджи, стены, пространство, вечность. Она была более бронзовой, чем Бенджи, Пржевальский и Медный всадник вместе взятые. Она считала экономическую эффективность от внедрения мероприятий по улучшению структуры нашей конторы. Наша любовь в маленькой пудренице была жалкой и твердой, как кусочек компактной пудры.
Компактная пудра – это удивительное изобретение человеческого гения.
– Куда же все девалось? – все еще кричал я с верблюда. – Я ведь знаю теорию! Из ничего ничего не получается! Ничто не исчезает бесследно! Это же еще Ломоносов…
Бенджи ударил копытом об пол и проломил половицу.
Любимая, милая моя любимая, встала из-за стола, держа в руках экономическую эффективность. Она была уже мудрая, непьющая, некурящая, повзрослевшая, подобревшая. Чужая, одним словом. А я еще был на верблюде в полном раздрае, с саблей наголо.
Все преимущества были на ее стороне.
Коллектив это сразу понял, и мне стали шить «аморалку». Я слез с Бенджи, подставил рукав, и к нему пришили желтую лычку, как у курсанта, с маленькой черной надписью «аморален».
Я снова взлетел на Бенджи. Он поднял бронзовую свою голову
– Не первая – не последняя! – закричал я.
– Не вторая – не третья! – подхватил Бенджи.
– Не четвертая – не пятая!
– Не шестая – не седьмая!
И мы досчитали до двухсот семидесяти пяти.
– Не двести семьдесят четвертая – не двести семьдесят пятая! – в полном изнеможении выкрикнул Бенджи, когда мы скакали почему-то по Четвертой Красноармейской улице.
– Единственная, – сказал я и упал на мостовую. И мне стало больно, так больно, как никогда еще не было в жизни.
Стрелочник
Это объявление я услышал в вагоне пригородного электропоезда. За окном летел куда-то вбок мокрый зимний лес, а машинист перечислял по радио, какие специальности требуются управлению железной дороги. Относительная влажность была сто процентов. Ни одной из перечисляемых специальностей я не владел, что почему-то вызывало грусть. Последним в этом списке утраченных возможностей значился стрелочник.
«Одиноким стрелочникам предоставляется общежитие», – сказал репродуктор и умолк.
Я всегда был одиноким, но никогда – одиноким стрелочником. Нельзя сказать, что мне нравилось быть одиноким, да и профессия стрелочника не слишком привлекала меня. Но в сочетании слов «одинокий стрелочник» была какая-то необъяснимая прелесть, что-то настолько беспросветное и неуютное, бесправное и жалостное, что я немедленно вышел из электрички и отправился искать управление железной дороги.
Кажется, там подумали, что мне требуется общежитие. Человек в черном кителе с оловянными пуговицами долго рассматривал мое заявление на свет, ища намек на общежитие и пропуская самые главные слова об одиночестве стрелочника. Ему не приходило в голову, что в общежитии сама идея одиночества теряет всякий смысл.
– Хотите быть стрелочником? – наконец спросил он и задрал голову так, что его ноздри уставились на меня, точно дула двустволки.
– Одиноким стрелочником, – поправил я.
– Да, именно одиноким стрелочникам мы предоставляем общежитие, – с удовольствием выговорил он.
– Я не прошу этой привилегии, – сказал я.
Должно быть, я вел себя неправильно или говорил не те слова, потому что железнодорожник заерзал на своем кресле, а в глазах его на секунду мелькнул испуг.
– Вы отказываетесь от общежития? – спросил он задумчиво и вдруг снова вскинул голову и прокричал: – Или как?
– Послушайте, – сказал я ему. – Дайте мне какую-нибудь стрелку. Я постараюсь быть полезен… А мое одиночество не может иметь для вас принципиального значения.
– Нет стрелок! Нет ни одной стрелки! – закричал он, как можно дальше отодвигая от себя мое заявление. – Ради Бога, заберите ваше заявление… Я вас прошу! Масса других специальностей, курсы, стипендии, повышение без отрыва…
– У меня мечта, – сказал я. – Дайте мне стрелку, маленькую будочку, свой семафорчик, желтый и красный флажки… Нет, я сам их сошью. Это больше соответствует одиночеству. В крайнем случае, я обойдусь без семафорчика.