Гезат
Шрифт:
На следующее утро начали выходить сдавшиеся повстанцы. Справа от ворот стояли те самые два предводителя, которых проконсул помиловал, один эдуй, а второй арверн. На кого они показывали, тот уходил налево, а остальные — направо, в северо-западный угол укрепленного района, где было что-то типа концентрационного лагеря. Эдуев и арвернов сразу отпустили. Всё-таки друзья Рима, пусть и нестойкие. Других у римлян и не бывает. Остальных пленников раздали: каждый воин римской армии, включая вспомогательные войска, получил по одному рабу, младшие командиры, и я в том числе — по три, средние — по десять, старшие — по сотне, а потом им добавили еще по несколько из остатка.
Эта часть добычи создала проблему мне и
Выход подсказал Кон:
— Пусть поклянутся богами, что заплатят за себя выкуп, допустим, по пятьсот денариев — и отпустим их.
Предложение было, конечно, рискованное. С другой стороны таскать пленных за собой и тратиться на их кормежку тоже было глупо. Я согласился. Если обманут, потеряю ведь не полторы тысячи, а самое большее полторы сотни денариев, и это при условии, что найду покупателя.
Само собой, пленные без раздумий и сомнений поклялись, что заплатят огромные по кельтским меркам деньги. За пять сотен можно купить большой участок земли, особенно вдали от крупных поселений. Мы дали им в дорогу по копью на десять человек и проводили за пределы территории, которую контролировали наши конные отряды. Иначе могли попасть в плен к германцам, которые своих рабов не продавали. Им нужны рабы, чтобы выращивали хлеб, пока хозяева сражаются. У германцев, пока что нации скотоводов и пахарей, уже складывается презрительное отношение к крестьянам. Вскоре оно сформируется в феодальные отношения.
На зиму четырнадцатый легион был отправлен в земли эдуев. Мы соорудили каструм на левом берегу реки Соны возле поселения Кабиллон. Здесь в конце осени с разницей в две недели мои жены родили сыновей. Старший, рожденный Синни, получил в честь главнокомандующего имя Гай, что с номеном Цезарь будет звучать, как минимум, незабываемо, а младший, рожденный Тили, назван Квинтом, как в честь легата, так и потому, что был пятым моим ребенком. Дочери сейчас в зачет не идут, хоть пусть их десяток у тебя, поэтому, родив сыновей, мои жены сразу заважничали, то есть стали чаще ссориться со мной. Я делал вид, что прощаю их именно потому, что родили сыновей. Знали бы они, сколько уже моих отпрысков бегало, бегает и будет бегать по планете.
Служба проходила спокойно. Эдуи, может, и не простили нам убийство своих родственников, но открыто не проявляли враждебность. Наоборот, нагруженные трофеями, римские воины стали выгодными покупатели местных товаров, как продовольственных, так и промышленных. Я тоже вложился в развитие эдуйской экономики, купив женам новые лисьи плащи, обувь и дорогие ткани. Да и продукты покупали часто. Все-таки семья у меня теперь немалая. Днем я охотился или рыбачил, а вечера проводил у Квинта Туллия Цицерона. Обычно мы ужинали вдвоем и болтали о литературе и политике. К последней, кстати, легат был равнодушен, пока не затрагивала его личные интересы. Сейчас был именно такой случай, потому что в Риме обострилась борьба между разными партиями, запахло гражданской войной. Гней Помпей ввел войска в столицу Республики и вроде бы усмирил быдло, но Марк Туллий Цицерон сообщал в письмах, что положение неустойчивое, в любой момент могут начать беспорядки, плавно переходящие в резню.
В середине января я пришел на очередные
Поскольку я знал, что во второй половине дня прибыла почта из Рима, сразу спросил шутливо:
— Чем порадовал старший брат? Неужели в Риме воцарились мир и спокойствие?!
— Нет, конечно! — воскликнул легат и напророчил: — В городе, в котором сосредоточены все пороки человечества, никогда не будет мира и спокойствия!
Я, как никто другой, знал, что именно так и будет.
— Марка назначили проконсулом Киликии. Зовет меня с собой. Я буду вторым по статусу в его окружении после Гая Помптина, который был претором на год раньше меня, — сообщил Квинт Туллий Цицерон. — Это как раз то, что мне сейчас надо. Надоела мне эта война с вонючими дикарями, хочу пожить в Азии, вдохновиться новыми образами и идеями. Я уже написал письмо Цезарю с сообщением об отказе от должности легата. Как только получу ответ, сразу отправлюсь в Рим. Ты будешь сопровождать меня.
— У меня сейчас мало людей, распустил на зиму, — попытался я отвертеться от обременительного путешествия. — Возьми охрану из легионеров, так будет надежнее.
— Ты поедешь со мной не как охранник, а как помощник. Уверен, что твой воинский опыт пригодится мне в Киликии. Да и вряд ли найду там такого же приятного собеседника, — сказал он.
Мое согласие, как догадываюсь, его не интересовало. Правда, я и не подумал отбрыкиваться. Мне уже порядком надоело шляться по Косматой Галлии с ее сравнительно холодными зимами, от которых я уже отвык, и сражаться с голодранцами, с трупов которых и снять-то по большому счету нечего, лишь изредка фартит. К тому же, денег накопил, семья разрослась, так что пора бы осесть где-нибудь. Киликия так Киликия. Главное, что я там буду корешем младшего брата проконсула. По нынешним временам, когда связи имеют колоссальное значение, это очень круто. Впрочем, связи во все времена и во всех странах важнее личных качеств и даже денег.
Выехали мы через неделю. За это время гонец привез ответ от Гая Юлия Цезаря, который вернулся в Бибракту после того, как за полтора месяца с одиннадцатым и тринадцатым легионами усмирил белловаков. Теперь он собирался образумить карнаутов, которых прошлый год ничему, как видно, не научил, для чего ему потребовался четырнадцатый легион. Я еще подумал, как своевременно мы сваливаем! Воевать зимой тоскливо. Для недавно родивших жен и грудных детей и вовсе было бы напряжно. Хотя и путешествие в Рим было нелегким испытанием для них. Одно утешало — чем ближе мы подъезжали к столице Республики, тем теплее становилась погода и отношение к нам местного населения.
У Квинта Туллия Цицерона небольшое имение возле городка Арпин, который находится километрах в ста двадцати северо-восточнее Рима, в глубине Апеннинского полуострова. Оно намного меньше того, что я имел под Гадесом, но стоит дороже, потому что на сотни километров ближе к столице. Я подумал, что мне такого хватило бы, чтобы прожить в праздности остаток жизни, если бы имение еще и находилось поближе к морю. Помпония, жена легата, не согласна со мной, считает своего мужа голодранцем, не способным обеспечить ей достойный образ жизни. Эта грузная женщина с черными усами, которыми бы гордился любой кельт, была старше мужа на два года и, если коротко, злобной стервой. Она приходилась сестрой лучшему другу Марка Туллия Цицерона, который и поженил их, отомстив младшему брату сразу за все, что тот совершил в прошлом и наделает в будущем. Теперь были понятны угрюмость легата и его тяга к творчеству. Перефразируя Сократа, если не повезет с женой, станешь бездарным писателем.