Гибель шахмат
Шрифт:
Это была борьба, перед которой риффы — Франция в Марокко, и Кантон — Пекин в Китае казались детской игрой в солдатики.
Человеческий мозг в этой борьбе с железом и сталью новоявленного Молоха публично умирал, судорожно протестуя на 64 квадратах пестрой доски.
Демпсей-Карпантье, Наполеон и Блюхер, Гоминдан и пекинские армии, Карфаген и римские полчища, библия с ее иудеями и филистимлянами, Давидом и Голиафом — все это чепуха, чушь, мыльные пузыри в сравнении с тем, что совершалось где-то внутри, скрытое реверами элегантного пиджака и тщетной иронией на побледневших, сжатых губах.
И люди,
Женщин было немного. Шахматы — мужская игра. Шахматы — бич для жен и любовниц. Шахматы — похититель половины внимания и обязанностей, положенных судьбой и законами каждому мужчине.
И мужчины здесь были толпой. Толпой странной, необычайной. Жадной, но молчаливой. Азартной, но выдержанной. Они не думали и не помнили ни о чем. Их глаза казались стеклянными, и в зрачках их колебалось лишь отражение доски, где совершалось жертвоприношение оригинальнейшего в мире ума идолу из дерева и железа.
Кто в состоянии описать эту сцену? Какой поэт взялся бы воскресить в своих робких и бледных строчках это зрелище, у режиссеров которого были мириады страсти, напряжения, жути и страдания без слов. И они жонглировали этими мириадами, бросали их на пестрые полотна шахматных диаграмм, на дымные контуры фигурок из пальмы, на удивленные, широко-открытые рты, на глаза, готовые прыгнуть со своих мест и броситься прямо на черные и белые квадраты доски, на застывшие, усталые лица, на немые, побледневшие улыбки, бросали их на нервно-скрипящие карандаши репортеров, на тупо-удивленные лица буфетчиков и на стрелки часов, несущихся со скоростью Ройса.
Маэстро, со сжатыми в струнку губами, думает. Да, часы скачут, как сумасшедшие. Время, которое ползло на турнирах, как караваны в пустыне, несется, как призовая лошадь на дерби. И кто так гонит его? Кто?
Неужели только комбинации математически-точных вычислений, неужели только повороты спрятанных рычагов загадочного механизма могут двигаться на него с такой молниеносной аттакой? С таким изумительным по технике напором и без полководца!
Нет, должен быть полководец. Полководец без револьвера и фуражки защитного образца, рыцарь без меча и доспехов, но страшный и сильный, почти гениальный игрок.
Он, Капабланка, никогда не встречал его на турнирах. Ему совершенно незнакома эта молниеносная рассудительность и редкий комбинационный талант. Его продолжение против защиты Каро-Канн безошибочно и просто. И вместе с тем оно совершенно ново для него, прославленного теоретика, и виртуозного практика. Оно лучше, чем знаменитое продолжение Рети в партии с Ласкером на последнем турнире в Вене.
Как нелепо вздрагивает сердце! Оно бьется еще быстрее летящих вперед часов, уже грозящих неумолимым Zeitnot’ом.
Виски набухают синеватыми жилами. Скорей стакан кофе. Еще стакан. Какая страшная борьба!
Пешку C4 — отдать. Конем на b4. Ферзя в правый угол. Так. Почему на h4? Странно. Но такой эффектный ход! Этот замаскированный железом сфинкс играет, как бог. Через три хода у него, у маэстро обоих полушарий, должна погибнуть фигура.
Агония. Мысли чемпиона мира безумно кружатся, как колеса его новенького
Так догорает солнце. Медленно, но неизбежно оно скрывается за горизонтом. Так погибают герои. Так погиб Наполеон, задавленный Веллингтоном. Так погиб Леонид, запертый со своими войсками в роковых для него Фермопилах.
Описать зрительный зал? Этот вихрь недоумений, страстей и восторгов? Эту реакцию трехчасовой тишины и молчаливого напряжения? Эту бурю хриплых выкриков, клочков разговоров, бешено летящих слов?
Нет, пусть хладнокровные репортеры напишут свои исторические строчки:
„Матч Капабланки с вызывающим все большее и большее удивление автоматом привлек исключительное внимание. Зал не в состоянии был вместить всех, желающих посмотреть любопытнейшее зрелище. В публике присутствовало множество корреспондентов иностранных газет, прибывших ко дню открытия международного турнира, члены дипломатического корпуса и почти все русские маэстро, находящиеся в настоящее время в Москве.
Капабланка играл черными, так как единственное условие, которое ставит профессор Ястребов любому партнеру — это постоянная игра белыми. Применив защиту Каро-Канн, чемпион мира до 12 хода держался исключительно крепко. На 13 ходу, вследствие хитроумного маневрирования белых слонов, он принужден был пожертвовать пешку, чтобы спасти свой пешечный фронт от мгновенного разгрома, который бы тотчас за этим последовал.
Но пожертвование пешки не спасло черных от гибели. На 21 ходу партия их была окончательно стеснена. Маневр белого коня Кd2: c4 повлек за собой еще проигрыш пешки, в результате чего последовал весьма нежелательный размен ферзей. Через два хода маэстро волей-неволей теряет фигуру. Остальное было вопросом техники, и Капабланка защищался исключительно из самолюбия, но партия его все равно была решена.
Этот проигрыш чемпиона мира заставляет думать, что автомат представляет собой совершенно исключительное явление. И это заставляет нас серьезно потребовать у проф. Ястребова объяснений по поводу его аппарата. Надо окончательно выяснить, имеем ли мы дело действительно с тонким и сложным механизмом или просто с талантливейшим игроком, почему-то взявшимся мистифицировать публику под псевдонимом шахматного автомата.
Надо полагать, во всяком случае, что автомат этот являет собой громадную опасность для реномэ прибывающих на турнир всех иностранных маэстро. И хотя проигрыш Капабланки не дает еще повода думать, что такая же судьба постигнет Боголюбова, Торре или Ласкера, но все-таки встреча этих мировых шахматных величин с автоматом проф. Ястребова представит исключительный интерес“.
6. РАДИО ЗАОСТРЯЕТ МОМЕНТ
Язык репортеров — это прямой провод к воображению» Язык радио — это динамит, взрывающий его до основания. Широковещательные антенны московской радио-станции бросили в мир слова, послужившие достаточной искрой, чтобы взорвать порох миллионов умов. Искра, пущенная безразличным ко всему радио-техником и состоящая только из двух слов: