Гидеон Плениш
Шрифт:
Я больше люблю одуванчики и кораблики.
Кэрри сладко уснула в чужой кроватке, а доктор Плениш и Пиони еще долго сидели на краю своего матраца, в пустынной квартире, освещенной одной-единственной лампочкой без абажура. Он заговорил о том, что не давало ему покоя все время, пока они сидели в кино:
— Ведь мы добрые христиане, правда?
— Ну ясно. Во всяком случае, добрые епископалы.
— Так не следует ли нам поискать утешения в религии? Священники говорят, что это и сейчас бывает. Давай… Гм… Давай подумаем о всевышнем.
—
— Господь бог… Гм… О черт, жаль, что нет под рукой библии. Вообще-то, кажется, она у нас есть?
— Конечно, я ее видела, когда укладывала книги и одеяла.
— Там в библии есть что-то относительно… как это, черт возьми…
— Право же, милый, не стоит чертыхаться, когда ты говоришь о религии и о боге.
Доктор Плениш посмотрел на нее, восхищенный ее тактом, и нервно продолжал:
— Вероятно, ты права. Так вот, эта ерундовина — то есть этот стих — ну, в библии это из притчей Соломоновых — вроде того, что «все суета, и ни в чем нет пользы».
— Нет, это из Экклезиаста. [89] И я даже помню наизусть.
— Неужели? — Его восхищение этой поразительной женщиной еще возросло.
— Честное слово, помню. Ведь в Фарибо я преподавала в воскресной школе, и очень неплохо, прежде чем уехала в колледж и погрязла в безверии, столь опасном для нравственности молодой девушки. Ну-ка, подожди. Сейчас вспомню. Вот что-то в этом роде:
«И сделался я великим и богатым больше всех, бывших прежде меня в Иерусалиме; и мудрость моя сделалась больше»… нет, не так — «пребыла со мною. И чего бы глаза мои ни пожелали, я не отказывал им, не возбранял сердцу моему никакого веселья. И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и вот все — суета и томление духа, и нет от них пользы под солнцем!»
89
Экклезиаст — название одной из книг библии.
— Нет, что-то нехорошо получается, — задумалась Пиони. — Как будто бог говорит нам: «Это еще что за затея — ехать в Нью-Йорк? Поезжайте в Кинникиник и
195 сидите там — пристаньте к ректору с ножом к горлу, пусть даст вам работу». Ой нет, он так никогда бы не сказал, верно, милый? Сидеть в Кинникинике? Нет! Ведь не сказал бы он так? Правда?
— Конечно, нет. Ты его самая любимая овечка.
— Да, только, по-моему, он мог бы получше заботиться о своей овечке и ее муже, а то им все время так туго приходится. Я просто не понимаю.
— Верно, маленькая, это ты неглупо рассудила, но надо нам быть посерьезнее, если уж мы решили искать утешения в религии, а, видит бог, чем-то нам нужно утешиться!
Она зашептала ему на ухо.
— Ну, Пиони, это уж безобразие!
— Ладно, я буду очень серьезной божьей овечкой. А ты помолись.
— Как?
— Ведь христиане всегда молятся, верно?
— Да, конечно, Пиони, и ходят в церковь и вообще, но я хочу сказать…
— А чем ты рискуешь?
— Ну хорошо,
Он поднял глаза, тоскливо стараясь ощутить присутствие бога, почувствовать милосердную силу, которая защитила бы его возлюбленную жену, и его непонятную дочку, и его меркнущую честолюбивую мечту о силе и славе.
Но он не видел и не чувствовал над собой ничего, кроме пыльной электрической лампочки.
— Господи боже наш…
Слова были бессмысленные и уходили в пустоту. Он выпалил:
— Не могу. Я не верю, что бог, если он и есть, слышит меня. И не верю, что Китто или Крис Стерн верят, что бог слышит их, когда они этак запросто с ним беседуют. Наверно, они до смерти испугались бы, если бы он вдруг заговорил и ответил им. Нет, маленькая, ничего не поделаешь. Нам с тобой не на кого надеяться, кроме как друг на друга.
— А разве этого мало? Мы с тобой счастливые! — сказала она радостно.
Он ехал в Нью-Йорк, первый раз в жизни проводил ночь в вагоне без спального места. Обед в вагоне-ресторане обошелся бы в доллар, если не больше, поэтому он уже несколько часов удовлетворялся тем, что отламывал по кусочку от двух плиток шоколада с миндалем, и, кончив, с удовольствием обнаружил в кармане еще несколько крошек, облепленных фольгой.
Пронырливого вида субъект, сидевший с ним рядом, предложил:
— Может, сразимся в покер?
— Нет, нет, спасибо, я не играю.
— Вы кто же, приятель, будете? Учитель или агент по продаже книг?
— Агент.
— Есть что-нибудь интересное?
— Нет… Я сейчас еду не по делам.
Мистер Плениш, мистер Гидеон Плениш, безработный бродяга, не имел ни малейшего желания продавать книги, внедрять разумные принципы сельского образования, распекать публику за нечуткое отношение к нуждам филантропических организаций или заниматься изготовлением идеологических штампов в связи с очередным кризисом.
Он хотел, чтобы его оставили в покое, хотел спать и хотел думать о том, как завтра утром в Нью-Йорке он истратит целых двадцать пять центов на кофе с яичницей.
21
В Нью-Йорке преподобный доктор Кристиан Стерн встретил его сочувственно, но несколько нервно.
— К сожалению, этот негодяй Фрисби пользуется большим влиянием в Хескетовском институте. Я вообще знаю его повадки, но все-таки надо было вам подойти к нему немножечко осторожнее. Теперь, что касается места в другой организации национального масштаба… Дела, правда, сейчас таковы, что хуже некуда: сами понимаете, кризис, застой. Ваш бескорыстный идеализм и ваш Административный опыт мне известны, доктор Плениш. А также ваш ораторский дар. Но все наши главные благотворители пострадали от кризиса. Самоубийство за самоубийством, знаете. Очень, очень тяжело. Но посмотрим, что-нибудь, возможно, и удастся сделать.