Гиперион
Шрифт:
– Спокойной ночи, детка, – выключив свет и задержавшись у двери, негромко сказал Сол.
– Папа?
– А?
– Счастливо, аллигатор.
– Пока, крокодил.
Рахиль хихикнула в подушку.
Нечто похожее, не раз думал Сол в последние два года, переживают люди, у которых на глазах дряхлеет и слабеет кто-то из близких. Только это хуже. В тысячу раз хуже.
С восьми лет у Рахили стали выпадать зубы, когда ей исполнилось два годика, их уже полностью заменили молочные, а еще через полгода половина из них ушла в челюсть.
Волосы Рахили, которые всегда были предметом
Самым тяжелым было то, что она разучалась говорить. С каждым забытым словом Сол все сильнее чувствовал, как горит соединяющий их мост, рвется последняя ниточка надежды. Впервые он заметил это, когда ей исполнилось два года. Уложив ее и задержавшись в дверях, Сол как всегда сказал:
– Счастливо, аллигатор.
– А?
– До свидания, аллигатор, говорю.
Рахиль захихикала.
– Ты должна мне ответить: «Пока, крокодил», – сказал Сол. Он рассказал ей и об аллигаторе, и о крокодиле.
– Пока, акодил, – хихикая, сказала Рахиль.
Утром она все забыла.
Сол брал теперь Рахиль с собой в поездки по Сети. Уже не обращая внимания на репортеров, он ходатайствовал перед Церковью Шрайка о предоставлении ему права на паломничество, требовал от Сената визы и пропуска в закрытый район Гипериона, посещал научно-исследовательские институты и клиники, предлагавшие хоть что-то новое. Неделя шла за неделей, и все больше врачей расписывалось в своем бессилии. Когда он возвратился на Хеврон, Рахили было пятнадцать стандартных месяцев; она весила (на Хевроне пользовались старинными единицами) двадцать пять фунтов, а ее рост равнялся тридцати дюймам. Она уже не могла одеваться сама. Ее словарь состоял из двадцати пяти слов, главными из которых были «мама» и «папа».
Солу нравилось носить свою дочь на руках. Ее головка у его щеки, тепло детского тельца, запах ее кожи, случалось, помогали ему забыть жестокую несправедливость происшедшего. Он как бы заключал перемирие со Вселенной, и для полного покоя не хватало лишь Сары. Тогда и в его гневных диалогах с Богом, в Которого он не верил, наступала временная передышка.
«Что может быть причиной всего этого?»
«А какова видимая причина любых страданий, которые претерпевало человечество?»
«Верно», – подумал Сол. Неужели он впервые начал что-то понимать? Сомнительно.
«Из того, что ты чего-то не видишь, еще не следует, что этого не существует».
«Фу, как неуклюже. Неужели нельзя было изложить эту мысль, употребив меньше трех отрицаний? Тем более, что мыслишка-то отнюдь не глубока».
«Верно, Сол. Ты начинаешь разбираться во всем этом».
«В чем?»
Ответа не было. Сол лежал у себя дома и прислушивался к завыванию ветра в пустыне.
Последним словом Рахили было «мама», произнесенное, когда ей было немногим больше пяти месяцев.
Она просыпалась в своей кроватке и не спрашивала – не могла спросить, – где находится. Ее мир состоял теперь из еды, сна и игрушек. Когда она плакала, Сол почему-то
За покупками Сол ходил в деревенские лавочки. Держа Рахиль на руках, он выбирал пеленки, детское питание и – временами – новую игрушку.
За неделю до того, как Сол отправился на ТК-Центр, к нему пришли поговорить Эфраим и двое других старейшин. Был вечер, и отблески угасающего заката окрасили лысину Эфраима в розовый цвет.
– Сол, мы тревожимся за тебя. Наступающие недели будут особенно трудными. Наши женщины хотят тебе помочь. Мы все хотим тебе помочь.
Сол положил руку на плечо старика.
– Я ценю вашу заботу, Эфраим. Все последние годы вы мне очень помогали. Теперь это и наша родина. Я думаю, Саре тоже хотелось бы… чтобы я вам это сказал. Но в воскресенье мы уезжаем. Рахиль поправится.
Трое мужчин, сидевших на длинной скамейке, переглянулись.
– Найден новый способ лечения? – помедлив, спросил Абнер.
– Нет, – ответил Сол, – но у меня появилась надежда.
– Надежда – это хорошо, – неуверенно произнес Роберт.
Сол улыбнулся, и его белые зубы сверкнули в седой бороде.
– Могло быть и лучше, – сказал он. – Но иногда это все, что у нас есть.
Голографическая камера крупным планом показала Рахиль, которую держал на руках Сол. Они сидели в студии, откуда велась передача «Понемногу обо всем».
– Итак, вы утверждаете, – произнес Девон Уайтшир, ведущий этой передачи и третий по популярности человек в инфосфере Сети, – что отказ Церкви Шрайка и… медлительность Гегемонии в оформлении визы… что эти обстоятельства обрекают вашего ребенка на… исчезновение?
– Совершенно верно, – ответил Сол. – До Гипериона нельзя добраться быстрее, чем за шесть недель. Рахили сейчас двенадцать недель. Любое промедление – по вине ли Церкви Шрайка, либо бюрократии Сети – убьет моего ребенка.
Участники передачи заволновались. Девон Уайтшир повернулся к ближайшему имиджеру, и его добродушное худощавое лицо заполнило весь экран.
– Этот человек не знает, сможет ли он спасти свою дочку. – Голос Уайтшира зазвенел от сдерживаемого волнения. – Но ведь все, чего он просит, это дать ему шанс. Думаете ли вы, что он и его дочка заслуживают этот шанс? Если да, то обращайтесь к вашим планетарным представителям и в ближайшее к вам святилище Церкви Шрайка. Номер вашего ближайшего святилища сейчас появится у вас на экранах. – Он снова повернулся к Солу. – Мы желаем вам удачи, господин Вайнтрауб. И, – большая рука Уайтшира коснулась щеки Рахили, – мы желаем счастливого пути тебе, наш маленький друг.
На экране вновь появилось лицо Рахили и оставалось на нем до тех пор, пока он не погас.
Эффект Хоукинга вызывал тошноту, головокружение, головную боль и галлюцинации. Полет к Парвати на принадлежащем Гегемонии факельщике «Отважный» занял десять дней.
Все это время Сол держал Рахиль и терпел стиснув зубы. На корабле они были единственными, кто не впал в спасительное забытье. Сначала Рахиль плакала, но через несколько часов успокоилась и тихо лежала теперь на руках у Сола, глядя на него большими темными глазами. Сол вспомнил тот день, когда она родилась – врач принимает младенца, появившегося из чрева Сары, и протягивает его Солу. Темные волосы Рахили были тогда ненамного короче, чем теперь, а ее взгляд – не менее осмысленным.