Гипнотизер
Шрифт:
Никке широко улыбнулся.
— Пойдем, — вполголоса позвал Беньямин.
— Пока, — улыбнулась Симоне.
— Покавсегохорошего, — заученно ответил Никке.
Беньямин молча шел рядом с Симоне.
— Давай лучше поедем на такси, — решила она, когда они подошли к метро. — Надоело ездить под землей.
— Ладно, — согласился Беньямин и повернулся.
— Подожди чуть-чуть, — попросила Симоне.
Она заметила одного из мальчишек, которые издевались над девочкой. Он стоял возле турникетов метро и как будто кого-то ждал. Симоне почувствовала, как Беньямин тянет ее прочь.
— В чем дело? — спросила она.
— Ну пойдем, нам же надо поймать такси.
— Я только поговорю с ним.
—
Он побледнел, явно встревожился, но остался стоять на месте. Симоне решительно направилась к мальчику.
Она положила руку ему на плечо и развернула к себе. Ему было лет тринадцать, но он не испугался и не удивился. Мальчишка ухмыльнулся, словно Симоне попалась в расставленную им ловушку.
— Пойдем-ка со мной, к охранникам, — решительно сказала она.
— Ты чего, старушка?
— Я видела, как ты…
— Захлопни пасть! — оборвал ее мальчик. — Заткнись, если не хочешь, чтобы тебя отымели.
От изумления Симоне не нашлась, что ответить. Мальчик сплюнул ей под ноги, перепрыгнул через турникет и исчез в переходе метро.
Симоне затрясло. Она вышла и подошла к Беньямину.
— Что он сказал? — спросил тот.
— Ничего, — устало ответила она.
Они подошли к стоянке такси и забрались на заднее сиденье первой же машины. Когда машина выезжала из центра Тенсты, Симоне сказала, что сегодня звонили из школы.
— Аида хотела, чтобы я был с ней, когда она будет менять татуировку, — тихо объяснил Беньямин.
— Очень мило с твоей стороны.
Они в молчании ехали по Юльставеген вдоль ржавых рельсов на насыпи из бурого гравия.
— Ты говорила Никке, что он идиот? — спросил Беньямин.
— Я сказала глупость… это я идиотка.
— Как же ты могла?
— Иногда я делаю глупости, Беньямин, — ответила она вполголоса.
Когда проезжали по мосту Транебергсбрун, Симоне глянула вниз, на Стура-Эссинген. [5] Лед еще не лег, но вода казалась застывшей и бледной.
— Похоже на то, что мы с папой разведемся, — сказала Симоне.
— Вот как… Почему?
— Ты здесь совершенно ни при чем.
— Я спросил «почему».
— У меня нет хорошего ответа, — начала она. — Твой папа… Ну как объяснить? Он — любовь всей моей жизни, но… любовь может закончиться. Об этом не думают, когда встречаются, рожают детей и… прости, не нужно было об этом говорить. Я просто хочу, чтобы ты понимал, почему я сейчас не в себе. И вообще, мы еще не решили наверняка, что разведемся.
5
Стура-Эссинген— остров в озере Мелларен.
— Я не хочу иметь к этому отношения.
— Прости, что я…
— Ну хватит, — огрызнулся он.
Глава 10
Эрик знал, что не сможет уснуть, но все равно попытался. Сон никак не приходил, хотя комиссар вел машину очень мягко. Они ехали по дороге номер 274, через Вермдё, [6] к домику, где, как предполагалось, находилась Эвелин Эк.
6
Вермдё— остров в Стокгольмском архипелаге.
Когда проезжали старую лесопилку, в днище машины застучал гравий. Эрик ощущал боль и сухость в глазах — это из-за кодеина. Щурясь, он разглядывал узкие газончики с деревянными дачными домиками. Голые деревья в стерильной
7
Девчонка хихикнет — и я покраснею, дурак засмеется — башку разобью. Трудно жить парню по имени Сью (англ.).
У отца Эрика, служащего Государственной страховой кассы, было в жизни одно-единственное настоящее увлечение. Отец был иллюзионист-любитель. Он наряжался в самодельную мантию, купленный по случаю фрак и складной цилиндр, который называл шапокляком. Эрику с друзьями приходилось сидеть на жестких стульях в гараже, где отец устроил маленькую сцену с потайными люками. Большую часть трюков отец почерпнул в каталоге «Бернандос мэджик» в Брумёлле: волшебные палочки, которые звенели и складывались, бильярдные шары, множащиеся при помощи скорлупы, бархатный сачок с двойным дном и блестящая ручная гильотина. Сейчас Эрик думал об отце с нежной радостью, вспоминал, как тот ногой запускал магнитофон с записью Жана-Мишеля Жара, одновременно производя магические пассы над летающим черепом. Эрик от души надеялся, что папа не замечал, как, став постарше, сын стыдился этих представлений и перемигивался с приятелями у него за спиной.
Наверное, сложного объяснения тому, почему Эрик стал врачом, не существовало. Он никогда не хотел быть никем другим, не представлял себе иной жизни. Помнил дождь в первый день летних каникул, помнил, как поднимали флаг, пели летние песни… Эрик всегда учился на «отлично» по всем предметам — этого от него ждали родители. Мать частенько говаривала, что шведов избаловали, что они воспринимают свое благополучие как нечто само собой разумеющееся, тогда как оно, скорее всего, не более чем маленькое историческое примечание в скобках. Она считала, что система с бесплатной медициной и стоматологией, бесплатными яслями и детскими садами, бесплатными школами и бесплатными университетами может рухнуть в любой момент. Но сейчас самый обычный юноша, самая обычная девушка могут выучиться на врача, архитектора или доктора экономических наук в любом университете страны, и им не потребуются для этого состоятельные родители, специальные стипендии или подаяние.
Осознание этих возможностей было преимуществом, окружавшим Эрика золотым сиянием. Оно давало ему выигрыш во времени и жизненную цель, а также некоторое юношеское высокомерие.
Эрик вспомнил, как он, восемнадцатилетний, сидел на диване в Соллентуне, любуясь на аттестат с высшими отметками, и вдруг бросил взгляд на небогатую комнату. Книжные полки с безделушками и сувенирами, фотографии родителей в мельхиоровых рамках — конфирмация, свадьба, пятидесятилетие — в окружении десятков изображений их единственного сына, от пухлого младенца до усмехающегося юнца в костюме с узкими брюками.