Гладиатор
Шрифт:
– Да нет, это я сразу после школы. В школе была секция подводного плавания, а на лето набирали в археологическую экспедицию в Анапу.
– Ну ладно, – отжимая пенные усы, сказал капитан, – можешь нырять себе, меня ты успокоил. Поедешь так…
И он стал подробно объяснять дорогу до водной станции, где раньше помещался комплекс ДОСААФ, а теперь, когда приоритет содействия поменялся и вместо армии и флота нашими лучшими друзьями стали заокеанские братья, теперь там поселились коммерческие конторы и конторки, предпочитающие вид из окна на море, а также Общество спасения на водах, которое и было нужно Николаю.
Время пока не поджимало. Распрощавшись с коллегой,
Николай повернул ключ в гнезде, завел мотор и, трогая машину с места, увидел в зеркале разговаривающего по телефону капитана за столиком.
А еще через пятнадцать минут он уже шел почерешне-яблочно-абрикосовому саду к своему домику, который, учитывая его собственные габариты, а также воспоминания детского мира "Чиполлино", смело можно было бы назвать "домиком сеньора Тыквы".
Кстати, он вспомнил свой единственный сонный отдых здесь: ноги его полностью не умещались на кровати, что могло бы в другой ситуации стать причиной накапливающегося раздражения.
Николай взял паспорт, деньги были при нем. Больше здесь делать нечего, и он пошел к хозяйкиному дому. Валентина Петровна, плотно налитая щедрым южным солнцем, весело говорила, буквально ошеломляя быстротой речи, ласковыми увещеваниями, приглашением заходить почаще, словом, за всей этой трескотней явно прослеживалось опасение лишиться платы за жилье. Странный какой-то жилец, который за двое суток заходил всего пару раз, и то ненадолго.
Николай мигом рассеял ее сомнения, уплатив из своих отпускных за месяц вперед. С трофейными долларами чувствовал себя миллионером, а терять место не хотелось: мало ли что ожидает дальше? То состояние, в котором он здесь завис, еще не прояснилось до конца, а наметки прозрения лишь напрягали. И весело, и холодок опасности бодрит душу, так что нельзя забывать о тылах, одним из которых и было здешнее жилье.
В общем, Валентина Петровна, получив деньги, расцвела, подобно солнышку, тут же игравшему на желтых соцветиях подсолнечника. Николай предупредил, что, может быть, несколько дней вообще не покажется. Это, однако, нисколько не огорчило хозяйку, возможно, даже наоборот, хотя румяное крепкое лицо ее выражало неподдельное сочувствие по поводу возможного отсутствия… Его проводили до
Глава 18
ЗАБЫТЫЕ ОЩУЩЕНИЯ
Водную станцию Николай нашел быстро. Пришлось только свернуть налево по набережной, потом проехать между задними стенами бетонных боксов – то ли автогаражей, то ли лодочных; между ними и шла дорога. Сверху не хватало колючей проволоки, чтобы смутное ощущение принудительной закрытости оформилось вполне.
Как всегда, море ослепляло. И странно было видеть, как за волнорезами водной станции оно волновалось и беспорядочно блистало, подсиненное небом; внутри же медленно масляно колыхалась, словно дышала, успокоенная гладь воды, где – то здесь, то там – торчали большие высокие поплавки, которые, сощурившись от бликов, высматривали прокопченные рыбаки.
Николай не знал, что Семен Маркович носил фамилию Акула, потому как капитан счел достаточным назвать имя и отчество. Привык видно. Николай же, спросив какого-то парня, где он может найти Семена Марковича, услышал: "Акулу? Кажется, в учебном классе".
Решив, что начальствующее лицо просто заслужило такое прозвище, пошел искать учебный класс. Нашел. Там был лишь пацан в плавках, сообщивший, что Акула у себя в кабинете. Николай пошел по указанному коридору, где в конце была дверь с табличкой, красиво звучащей: "Начальник". Вероятно, когда-то фамилия начальника изображалась ниже и на другой табличке, даже какой-то смутный след оставался, но сейчас и скорее всего стихийно победил лаконизм.
Николай повернул ручку двери и вошел в небольшую узкую комнату. Затертый старенький стол с пишущей машинкой, несколько казенных стульев с дерматиновыми сиденьями, на стенах – наглядная агитация в виде плакатов, где стилизованные гибкие парни всячески измывались над утопающим: на одном плакате некто крупный рот в рот приникал к беспомощному подростку, а столпившиеся кругом бугаи ждали своей очереди.
У стола отсутствующей машинистки, возле шкафа с цветными картонными папками, была дверь во вторую комнату. Николай постучал и вошел.
Кабинет был большой, просторный и запущенный.
Напротив входа стол, покрытый зеленым сукном, а поверх – толстое стекло. Рядом – полутораметровый сейф. Два окна, одно открыто, но все равно канцелярский пыльный дух стойко не желал выветриваться. На вешалке серая летняя шляпа, вся сплошь в мелкую дырочку. На уже упомянутом столе, помимо огромной чугунной чернильницы с мамой медведицей и двумя медвежатами (один из которых, попутав бочонок с медом и сосуд с чернилами, норовил оный спереть, но застыл, бедолага, на веки вечные), находились еще папки, потертый портфель и модель яхты.
За этим столом сидел пожилой ветеран в темно-сером полотняном костюме с желтыми металлическими пуговицами. Короткие седые волосы полковника в Отставке (кстати, он им и оказался). В ушах и носу рос пух, такой длинный, что в нем могла запутаться муха.
Под бледными, водянистыми глазками набухали темно-фиолетовые мешки, испещренные морщинками и сосудами. Щеки лоснились, и судя по цвету короткого острого носа, его обладатель в свое время любил сообразить на троих. Из-под воротника, словно мышонок из норки, выглядывал маленький крепкий узел узкого черного галстука.