Гладиаторы
Шрифт:
Спартак какое-то время смотрел на спящего, потом тронул его носком сандалии. Глаза человека в одеяле распахнулись. В них не было ни капли испуга. Они были темны, лунный свет превращал глазницы в безжизненные провалы.
— Ты кто?
— Я из твоего лагеря, — ответил человек и медленно сел.
— Ты меня знаешь?
— Ты Зпардокос, князь Фракии, освободитель рабов, предводитель обездоленных. Мир и благословение тебе, Зпардокос. Присядь на мое одеяло.
— Глупец! — отозвался Спартак и в нерешительности тронул сидящего
— Не умею, — признался круглоголовый. — Зато могу по глазам и в книгах.
— Раз ты грамотный, значит, беглый учитель, — решил Спартак. — Одиннадцатый по счету. Теперь у нас одиннадцать учителей, семеро счетоводов, шестеро лекарей, три поэта. Если сенат дарует нам жизнь, мы создадим на Везувии новый университет.
— Я не учитель, я массажист.
— Массажист? — удивленно повторил за ним Спартак. — Обычно грамотеев заставляют учить; а не мять другим спины.
— Еще три дня назад я трудился в четвертой общественной бане в Стабиях. Когда меня продали в первый раз, я скрыл, что владею грамотой.
— Зачем было это скрывать?
— Иначе меня заставили бы учить людей неправде, — объяснил круглоголовый.
— Ты не один такой, — проговорил Спартак, желая скрыть смущение. — У нас и без тебя хватает сумасшедших. Например, Зосим, тоже бывший учитель, только и делает, что произносит политические речи. Раньше я не знал, что в мире столько безумия.
— А знал ли ты про печаль? — спросил круглоголовый. — Тоже, наверное, нет.
Спартак смолчал, смутившись еще сильнее. О таких вещах лучше не говорить. «Печаль мира»! В последнее время вокруг него так и вились поэты и кандидаты в реформаторы, твердившие слова, которые лучше не произносить вслух. Ему хотелось уйти, но не было настроения оставаться одному.
Круглоголовый, дрожа от ночного холода, поплотнее завернулся в одеяло: с приближением рассвета склоны затягивало промозглым белым туманом. Спартак стоял над непрошеным собеседником в нерешительности — огромный и бесформенный в своих звериных шкурах. От устремленного на него взгляда массажиста-грамотея ему становилось все больше не по себе. Все они такие, эти знатоки и болтуны: любому встречному готовы сбыть за бесценок свои чувства, выставить напоказ самую сердцевину, как улитки, смело покидающие свои раковины.
— Вчера я тебя не видел, — грозно сказал Спартак. — Где ты был во время боя?
— Врачевал твоих героев, — бесстрашно ответил круглоголовый, морща нос.
— Трус ты, вот кто! — сказал Спартак с усмешкой.
Прежде чем ответить, собеседник в одеяле поразмыслил.
— Я не считаю себя трусом. Просто когда меня хотят проткнуть копьем, мне становится не по себе.
Спартак не выдержал и присел с ним рядом, упершись локтями в колени. Круглоголовый предложил ему больше одеяла, но он жестом отказался.
— Глупец! —
Вопрос бы задан небрежным тоном, но глаза спрашивающего смотрели с присущей ему внимательностью.
— Зачем? — переспросил круглоголовый. — А вот послушай, что написано: «Сила Четырех Зверей иссякла, зато моя подобна силе Сына человеческого, вышедшего из облаков на небе, от Старца старцев, и были даны Ему власть, и слава, и царство, и могущество до скончания времен…»
— Что за бессмыслица? — разочарованно бросил Спартак.
— «Четыре Зверя» — это сенат, богатые землевладельцы, легионы и управляющие имениями, — наставительно произнес круглоголовый, для верности загибая пальцы.
— Звери бегают по аренам, — возразил Спартак.
— Это в переносном смысле.
— Смысл есть разве что в этих облаках на небе, — сказал Спартак, имея в виду сгущающийся туман. — Что ты там плел о Старце старцев, дарующем силу?
— Это поэзия, — молвил круглоголовый. — Но речь в ней о Боге.
— Богов много, — возразил заскучавший Спартак.
— И еще написано: «Разит Он силой Своею гордецов, низвергает могущественных с тронов, возвышает униженных и бессловесных, дает голодным насытиться, а богатых обрекает на голод», И дальше написано: «Дух Божий на мне, ибо помазал Он меня нести убогим благую весть, послал Он меня исцелять слабые сердца, утешать плененных, открывать очи слепцам, освобождать угнетенных».
— Это другое дело, — сказал Спартак. — Ты веришь в пророчества?
— Не очень, — признался круглоголовый, снова морща нос. Но сколько он ни гримасничал, рот его оставался тонок и суров.
— И я не верю, — подхватил Спартак. — Все предсказатели и авгуры — мошенники.
— Кого только ни встретишь на свете! Есть такие, кто нашептывает приятное сильным мира сего, но есть другие, кричащие в ночи о своей беде и печали.
— Их речи всегда неприятны и опасны.
— Никуда не денешься, такова особенность ремесла. Это как у портного, чьи изделия впору сразу многим.
Спартак задумался. Он хотел задать какой-то вопрос, но вопрос получался неуклюжий, и ему было стыдно заговорить. В конце концов он преодолел смущение.
— Раз ты не веришь в предсказания, почему назвал меня тем, чье появление предсказано, «Сыном человеческим»?
— Разве? — встрепенулся круглоголовый. — Нет, я тебя так не называл. Просто сказал: написано, что Он явится… — Он поежился, плотнее завернулся в свое одеяло. — Пророчества — что одежда. Одежда тоже висит в мастерской портного. Многие проходят мимо, многим она впору. Потом кто-то приходит и забирает ее. Значит, для него ее и шили, раз он ее надел… Главное, чтобы она соответствовала моде, своей эпохе. Она должна отвечать вкусу времени, то есть желаниям сразу многих людей, их потребностям, их вожделению…