Глашенька

Берсенева Анна

– Лазарь, это неправда, – твердо сказала Глаша. – Ты сейчас так говоришь, как будто мальчика и не было, а он был, он есть, и…

Она захлебнулась словами, замолчала. Нелегко ей было это говорить, да, может, и не надо было сейчас: ему тоже нелегко было это слушать.

– Ну… Да. – Его лицо помрачнело. – Я ведь сам так вырос, Глаша. На обочине отцовской жизни. До печенок знаю, что это такое. Когда он приходит, сидим мы с ним, говорим так… серьезно, сердечно. А потом он поднимается и уходит. И там его жизнь настоящая, и туда мне доступа нет. Я ведь его возненавидел за это, Глаша!

Больше возненавидел, чем если бы вообще его не видал, тогда хоть иллюзии какие-то оставались бы, а так… Помню, пятнадцать лет мне было, самый дурной возраст, нервы ни к черту, и так мне это стало… Вот это – что он для меня одно, а я для него совсем другое. В подушку ревел, как девчонка, колотило меня всего, выворачивало, ну и поклялся: если у меня дети будут, то они такого никогда не узнают. Сдохну, а не узнают. Вот так вот. Красивая была клятва, – усмехнулся он. – Ты за нее расплатилась сполна. А толку-то? Все равно, когда я с женой развелся, Филька мне такого наговорил, что… Да и прав он, наверное.

– Почему ты развелся, Лазарь? – тихо проговорила Глаша. – Ведь я уехала. Не стало занозы.

– Ты не заноза была. – Он склонил голову. – Сердце ты мое была, Глаша, вот ведь что. Тебя не стало – и… ничего для меня не стало. Я в тот вечер, как ты уехала, в дом вошел и понял: всё. Раньше бы понять. Конечно, я не думал все же, что Фильке совсем не нужен стану…

– Ты ему нужен! – перебила Глаша.

– Да какое? Один раз он мне все высказал, что обо мне думает, а потом и говорить даже не захотел.

– И теперь, когда ты здесь? – не поверила Глаша.

– А что теперь? Теперь я для него не только предатель, а вообще…

– Это неправда! – воскликнула она. – Ты просто не знаешь!

– Да знаю я. Я ему отсюда написал. Он не ответил.

– Он… он… Он все понимает, Лазарь! – выкрикнула она. – Он просил сказать, что был дурак!

– Кого просил? – не понял он.

– Да меня же! Я его видела! Это же он мне твой адрес дал и… – Она вспомнила неловкие движения больших мальчишеских рук и глаза, светящиеся в метельной мгле, и как подъехало к ней такси… – Он очень на тебя похож, Лазарь, – тихо сказала она. – И он просил тебе сказать, что тебя любит.

– Как он сказал? – Лазарь побледнел так, что Глаша испугалась. – Слово в слово перескажи, прошу тебя!

– Он сказал: «Скажите папе, что я был дурак, и скажите, что я его люблю», – отчетливо проговорила она. – Слово в слово.

Лазарь отвернулся. Глаша сидела не дыша. Она боялась прикасаться сейчас к его сердцу.

– Старый я стал, Глашенька, – произнес он наконец, оборачиваясь. – Старый!

– Ну что ты? – Она осторожно коснулась его руки. – Почему вдруг?

– Потому. Сердце в горло бьет. В молодости все это проще было, а теперь – старость. Ну и ладно. Не нами придумано.

Он погладил Глашу по плечу и встал с кровати. Она смотрела, как он поднимает с пола одежду. Не одежда это была, а жуткая роба, оскорбительно убогая!

«Надо было одежду ему привезти, – подумала она. – Хоть час побыл бы по-человечески, хоть…»

Но тут ее мысль оборвалась – не до этой обыденной мысли ей стало.

– Лазарь… – с ужасом проговорила Глаша. –

Это что?..

– Что – что?

Он посмотрел на нее с недоумением. Глаша вскочила с кровати и, снова развернув его к себе спиной, коснулась длинного шрама у него под лопаткой.

– Вот это! – воскликнула она. – Это же… нож!

– Ну какой же это нож, Глашенька? – сказал он. – Нож стальной, а это просто шрам. Кожаный.

– Лазарь! – Она чуть не плакала. – Перестань со мной как с дурочкой! Почему он у тебя?

– Ну, почему… На строгом режиме и было ведь… построже. Людей-то хороших немало сидит. Слишком немало! Но и таких, которых хорошими не назовешь, тоже много.

– Это они тебя?

Она чуть не плакала.

– Глаша, Глаша! – расстроился он. – Ну что ты, в самом деле? И они меня, и я их. Толку ли в этом теперь разбираться? Два года назад было, давно все зажило.

Как только она в очередной раз сознавала, через какую страшную пропасть он перешел, да и не перешел ведь еще, и понимала, каково ему при этом было одному – а ей ли было этого не понимать, она чувствовала его глубже, чем сам он чувствовал себя! – как только она все это сознавала, ее снедало такое горе, что и жить становилось невозможно.

Но Лазарь, похоже, ни о чем таком не думал. Он быстро оделся и взглянул на Глашу такими смущенными глазами, что она улыбнулась, несмотря на все свои нерадостные мысли.

– Что? – спросила она. – Что тебе в голову пришло?

– Не в голову, – смущенно ответил он. – В желудок. Есть мне захотелось, аж зубы свело! Ты говорила, привезла что-то?

– Именно что-то, – вздохнула Глаша. – Даже не помню что.

Она тоже оделась поскорее, и они принялись разбирать сумки. Глаша только теперь по-настоящему разглядела, как бестолково их набила; когда сумки потрошили и досматривали, перед тем как допустить в колонию, она думала совсем не о них.

– Что ж я круп-то столько набрала? – расстроенно воскликнула она. – Ты же не воробей!

– Брось переживать, Глашенька, – улыбнулся Лазарь. – Никогда я гурманом не был и здесь не стал. Да я здесь вообще оздоровился! Спивался ведь по-черному, сама же видела. А тут пришлось подобраться. Так что во всем есть положительные стороны. Брось переживать, брось, – повторил он. – Это в банке что, кабачки маринованные? Вот ими и перекусим, а потом всякой еды накупим, какой душе твоей будет угодно.

– Никакой еды моей душе не угодно, – вздохнула Глаша. – А хоть бы и угодно было, где же мы ее накупим?

– Да прямо здесь магазин есть. Не супермаркет, но для жизни достаточно. Я-то не очень приглядывался, что там есть, чего нет, но вот Николай Степаныча жена так и говорит: все, мол, есть, чего душе угодно.

– Кто это Николай Степаныч? – спросила Глаша. – Охранник?

– Зэк. Мешок зерна украл на элеваторе – три года дали.

– А жена тогда при чем? – удивилась Глаша. – Их, что ли, вместе посадили?

– Да нет, она просто так живет. Приехала.

Лазарь говорил все это машинально: он уже сорвал крышку с банки и вытряхивал на хлеб кабачки. Глаза его при этом алчно блестели, и он полностью был погружен в свое увлекательное занятие.