Глазами Лолиты
Шрифт:
«Прежде чем мы приедем домой, нам надо поговорить про наше заветное, девичье. Ты очень изменилась, Светка. Ты уже ничем не похожа на того несчастного зловредного ребенка, которого я в последний раз видела в этом дурацком интернате для одаренных детей. Что ты пережила за эти месяцы? Тебе было хорошо или плохо с Юджином?».
«Если бы мне было с ним хорошо, я бы не стала от него убегать».
«Разумно, — согласилась Габи. — Это ужасно: прямо из маленькой девочки ты стала разумной старухой. Что он с тобой сделал? Он часто тебя трахал?».
Я заметила, что от этого вопроса в глазах ее вспыхнул особый
«Куда уж чаще — каждый день и при каждом удобном случае».
«И как это было тебе, хорошо или плохо? Он как мужик — ничего?», — жар перекатился из ее глаз на щеки, и они заполыхали так яростно, что и мне стало от них жарко. Тем более, что в Израиле стоял настоящий средиземноморский июль и жарило со всех сторон. На вопрос о Юджине как о мужике ответить мне было не просто — я ведь не могла сравнить его с другими мужиками. Но вспомнив подвиги Илана на скамейке в парке, я рассудила, что Юджин был очень даже ничего, и так ей и сказала.
«Странно, а твоя мать уверяет, что он был весьма и весьма слаб в постели».
«Так это с ней. Потому что он терпеть не может пышное женское мясо. А у меня мясо еще не наросло, вот он со мной и не знал удержу».
«А тебе это нравилось или нет?».
Я решила раз в жизни рассказать ей полную правду — кому-то ведь должна была я открыть душу! И уже было ясно, что с Инес этот номер не пройдет.
«Сначала немножко нравилось: мне казалось, что я таким образом наказываю Инес. Но потом быстро надоело — он ведь не знал меры, часто делал мне больно и стерег меня, как сторожевой пес».
«Выходит, мой Дунский все это правильно просчитал? Кто бы мог подумать?».
«Если бы не Дунский, не знаю, что бы со мной стало — ведь на мне уже начало нарастать то самое женское мясо. Куда бы Юджин меня после этого девал? Не отпустил бы наверняка. Скорей всего, прикончил бы и рассказал бы всем, что отправил меня домой в Израиль. Кто бы в Москве стал меня искать?».
«Что ты несешь? Фантазия у тебя всегда была недюжинная, от чего твоя мать и страдала», — отмахнулась от моих страшных идей Габи, опять выводя машину на шоссе.
«А все же, как там мать? Она знает, что вы меня привезли?» — не выдержала я, отметив про себя, что задаю этот вопрос уже в третий раз, если считать, что я уже спрашивала об этом Юджина по пути в Берлин. И, как всегда, безответно.
«Сейчас не говори со мной под руку, а то разобьемся. Я ведь еще не такой классный водитель», — отбрехалась Габи, склоняясь к рулю.
«Но все же, как там мать — жива, здорова?» — настаивала я.
«Приедешь, сама увидишь!», — отрезала Габи и углубилась в поток скоростного шоссе.
Когда мы съехали с шоссе возле высотной башни Азриэли, она сообщила, не поворачивая головы:
«Кстати, мы с Дунским живем сейчас вместе с Инес в вашей квартире на бульваре Ротшильда».
«Почему?» — спросила я исключительно из вежливости. Я еще не врубилась в здешнюю жизнь, и мне было до лампочки, кто где живет. Но ответ Габи оглушил меня, как молотком по голове.
«Потому что сперва ее нельзя было оставлять одну — она три раза пыталась наложить на себя руки. А потом мы сообразили, что ей наша помощь понадобится
«А почему ваша помощь понадобится ей в дальнейшем?», — не отставала я.
«Приедешь — сама поймешь, ясно? А пока подумай, с каким лицом ты к ней войдешь», — огрызнулась Габи.
Но мне сейчас было не до лица для Инес. Мне нужно было срочно приспособиться к новому лицу, для себя — я ехала в маленьком обшарпанном Фиате, а не в прикольном белом Мерседесе, за рулем которого сидел не телохранитель с двумя пистолетами, а знакомая мне с детства Габи. В подъезд нашего дома можно было войти, не спрашивая разрешения у швейцара в опереточном костюме, и стало ясно, что больше никто не будет возить меня в школу, а придется переться туда полчаса пешком с тяжелым ранцем на спине. Если, конечно, Инес не запихнет меня снова в интернат для одаренных детей.
Уже у входа в подъезд я спросила, отдаст ли меня Инес опять в тот интернат, на что Дунский неопределенно хмыкнул, а Габи пожала плечами. Им было не до меня, — ведь за время моего отсутствия лифт здесь не возник, и они волокли наверх тяжелые чемоданы Дунского. Мне чемодана не досталось, и я могла бы быстро взбежать по лестнице, но ноги у меня вдруг стали ватными и начали цепляться за каждую ступеньку. Я дождалась, пока Габи с Дунским втащили в нашу дверь свои чемоданы, и только после них робко переступила родной порог под аккомпанемент притворно веселого выкрика Габи:
«Смотри, кого мы тебе привезли!».
Я не узнала женщину, которая развалясь в кресле, уставилась на меня тяжелым взглядом чем-то знакомых, но уже чужих, глаз. Тело ее, одетое в белый балахон, больше похожий на ночную сорочку, чем на летнее платье, заполняло все кресло от ручки до ручки, а то, что не вместилось, выплеснулось вниз, на колени.
И вдруг до меня дошло — она была беременна, и похоже, на последнем месяце! Пока я вычисляла, какой это может быть месяц, женщина с трудом поднялась и неверным шагом двинулась ко мне. Я невольно попятилась, но покачнулась и осталась на месте. Женщина подошла ко мне вплотную, притянула за плечи к себе и заглянула в глаза: «Что, решила вернуться к маме, змея подколодная?» — прошипела она мне в лицо, после чего с неожиданной скоростью занесла руку и влепила мне могучую пощечину — слава Всевышнему, рука у нее осталась такая же стальная, как и до катастрофы. От ее удара я чуть было не рухнула затылком вниз на плитки лестничной площадки, но те же стальные руки удержали меня на лету, и губы ее заскользили по моему лицу, захлебываясь в потоках слез:
«Жива! Слава Богу, жива! Доченька, кровиночка, что же он с тобой сделал?».
Заплывшие, потухшие, совсем недавно прекрасные глаза, пристальным взглядом уставились на мою тощую фигуру:
«Ты-то, надеюсь, не беременна? Вот бы был пассаж!».
Нет, я не успела забеременеть, и пассаж не состоялся. Через две недели после моего возвращения Инес родила хорошенькую синеглазую девочку, как две капли воды похожую на Юджина. Назло всем Инес назвала ее Евгенией — в честь отца. По-моему, она все еще надеялась, что он к нам вернется. Вот был бы ужас!