Глиф
Шрифт:
Идея была хороша. А вот реализация...
Как всегда у Белкина, все блестящие задумки разбивались о хроническую неспособность хоть что-нибудь сделать. Совершить поступок.
В этом был весь он — недоделанный. Незавершенный. Не до конца. Чуть-чуть не хватило.
Наверное, подумала Марина мельком, за этим я была ему нужна. Чтобы подталкивать в спину. Материализовать его замыслы. Ведь это так просто — как инь и ян. Одно немыслимо без другого.
И ведь он уже почти такой же, как я. Он почти стал… Марине не хотелось
Как и я.
Значит, я должна ему помочь завершить переход.
Спасти и погубить его одновременно.
Ибо что внизу, то и наверху; что внутри — то и вовне; для исполнения чуда единства.
Марина шагнула вперед и положила руки на плечи Белкину.
28
Плана действий у Ромы не было и в помине. Будем импровизировать…
Но вместо импровизации вышел облом. Полный. Когда Ромчик, высадив ногой окно, героически, аки бравый десантник, вломился в башню, там происходило нечто загадочное, меньше всего похожее на драку.
Сам воздух в башне казался густым и вязким. Как смола. Медленно застывающий янтарь.
И люди тоже застыли, как мухи в янтаре: в странных позах и с необычными выражениями на лицах.
Клеврет: тупое безразличие ко всему; стоит на коленях. Белкин: экзистенциальный (слово-то какое, а? вот бы порадовалась училка по русскому…) ужас, вытаращенные глаза; отталкивается руками от чего-то невидимого. И отец.
Отец…
Изумление. Испуг. Отвращение.
Длинный железный прут в руках.
Занесен над головой Женьки.
— Не смей! — заорал Рома, и крик его разбил янтарную неподвижность немой сцены. Хрустнула подзастывшая смола, и составные части картинки пришли в движение.
Белкин попятился, размахивая руками, и забормотал:
— Нет! Нельзя! Уходи! Не хочу!.. Не надо! — Голос его угасал, как будто кто-то крутил регулятор громкости.
Отец резко развернулся, вперил в Ромчика горящий взгляд и медленно, словно нехотя опустил, прут.
— Жив, — сказал он. — Молодец. Держи этого психа!
Он имел в виду Белкина, а не Женьку, сообразил Рома. Белкину он собирался дать по башке… а что потом? Ромчик обвел взглядом комнату. Карта из квартиры Загорского на полу; куча глифов — везде; небольшой костер горит прямо у окна, через которое влез Ромчик. И Женька на коленях — точно в центре карты… Как агнец на заклании, пришла откуда-то библейская аналогия.
А когда Ромчик поднял взгляд (на сколько же он отвлекся? Секунда, две? Не больше), Белкин уже исчез.
Вот он был — а вот его уже нет.
Отец оторопело вытаращился на пустое место, а потом метнулся к выбитому окну, по дорогу отшвырнув Ромку, как котенка.
— Пшла вон! — проревел он, выталкивая наружу Нику, успевшую перекинуть
Девушка вывалилась из окна, а Радомский захлопнул решетку, просунул арматурину в пазы щеколды и легко, одним движением, согнул ее чуть ли не в узел.
— Все! — прорычал он злобно. — Хватит фокусов! Никто никуда не уйдет и не войдет, пока я не закончу ритуал!
Господи, подумал Ромка, какой еще ритуал? Отец — и ритуал? Ладно псих Белкин, или там дура Марина, но отец…
А отец ли это?
Человек, которого я раньше называл отцом; человек, который бросил меня на растерзание твари; человек, который вытолкнул Нику в окно; человек, который собрался творить какой-то ритуал — кто он мне?
Что я знаю о нем?
Правильный ответ: ничего.
Страшный, опасный и совершенно чужой мне человек…
— Хватай его, — приказал Радомский, но Ромчик даже не пошевелился. — Ты что, оглох? Его надо вернуть в Игру! Нанести глиф! Иначе от него не будет толку!
— Зачем? — спросил Рома.
— Так надо, — с нажимом сказал Радомский. — Ты потом поймешь.
Женька поднял голову. Вид у него был — как у побитого щенка.
— Они хотят меня убить, — сказал он и беззвучно заплакал.
— Зачем? — повторил Рома.
— Так надо. Ради тебя. Ради меня. Ради всего этого долбанного города. Один сопляк умрет, сотни тысяч спасутся, — негромко, но веско стал излагать Радомский. Каждая фраза его была незыблемым постулатом, отлитым в бронзе. Непоколебимым. — Так устроен этот мир, Ромчик! Кто-то умирает, чтобы другие выжили. Кто-то правит, кто-то подчиняется. Мы с тобой — те, кто правят и живут. Он — из тех, кто подчиняется и гибнет. Ради нас.
— Нет, — сказал Рома. — Нас — больше нет и никогда не будет. Вставай, Женька. Мы уходим. А ты делай что хочешь, наполеон хренов…
Радомский окаменел лицом. Медленно повернул голову, хрустнув шеей. Повел покатыми плечами.
— Ладно, — сказал он. — Так даже проще.
29
При падении Ника ударилась головой о перила пожарной лестницы, но это не оглушило, а только разозлило ее. Вскочив на ноги, она вцепилась в решетку и что было силы дернула на себя.
Тщетно!
Радомский заперся изнутри, нечеловеческой силищей согнув вдвое железный прут толщиной в палец. Да уж, Игра дает участникам полезные качества…
Решетка дребезжала, но не поддавалась. Нике было ни за что не разогнуть арматурину. Ей оставалось только смотреть.
Впрочем, как всегда.
Да уж, дед, это ты здорово придумал. Спас внучку. Сделал из меня вечного наблюдателя. Объектив фотоаппарата. Смотрю, но не участвую. Эх, если бы только смотрю… Я ведь, в отличие от фотоаппарата, еще и все понимаю. Чувствую. Сопереживаю. Хочу помочь. Вмешаться. Что-то изменить.