Шрифт:
Annotation
Борис Вадецкий — автор многих произведений, чрезвычайно разнообразных но тематике. Роман «Глинка» — одно из наиболее значительных.
Это произведение не только о великом композиторе, но и об истории рождения истинно национальной русской музыки. В романе воссозданы быт и общественно-политическая жизнь России 20—40-х годов прошлого века, что помогает понять, откуда композитор черпал свои идеи, почему именно предания о подвиге Сусанина и сказки Пушкина послужили темами его гениальных опер.
Перед читателем предстает целая галерея выдающихся людей прошлого века — писатели, музыканты,
Борис Вадецкий
ГЛИНКА
– 1805-
1
2
3
4
5
— 1812—
1
2
3
4
5
6
7
— 1817—
1
2
3
4
5
6
— 1823—
— 1824—
1
2
3
4
5
— 1825—
1
2
3
4
5
6
7
— 1830—
1
2
3
4
5
6
7
— 1836—
1
2
3
4
5
6
— 1838—
1
2
3
4
— 1840—
1
2
3
4
— 1841—
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
— ANNO—
1
2
3
— 1842—
1
2
3
4
5
6
7
8
9
— 1845—
1
2
3
4
5
6
7
— 1848—
1
2
3
4
5
6
7
8
— 1857—
1
2
3
4
5
6
7
notes
1
2
3
4
5
6
Борис Вадецкий
ГЛИНКА
ГЛИНКА
роман
– 1805-
Потайное
Птицы прославляют богов земли
и неба с голода, свои же свободные
песни поют ради любви, так же как
и другие честные художники.
М. Горький
1
Cусаниных было много. Об одном из них, костромчанине родом, убитом ляхами при царе Михаиле, издавна шла по деревне неторопливая, запасливая на выдумку молва. И каждый раз
И кончался сказ о Сусанине поминанием его рода — суровой присказкой: почему же пристало ныне Сусаниным перед каждым барским холопом, будь то даже управляющий, шею гнуть?
Передавали, что привезли сюда, в Смоленщину, Сусаниных-костромчан еще в прошлом веке. Когда в екатерининские времена прикупал деревню к здешним своим владениям секунд-майор Николай Алексеевич Глинка, прежний нерадивый владелец ее говорил, передавая ему реестровые списки:
— Сусанины — большой гордости люди и потому, скажу вам, некоторого неудобства. Ну да ведь наслышаны вы о деянии их предка. И то сказать, не каждого из дворни лакеем поставишь, пока нрав не привьешь. Сусанины же в лакеи не годятся — прошу заметить.
И, рассказывая подробно о крестьянах своих, не забыл поведать об особой, «жалости достойной» способности их к пению и музыке.
— Почему «жалости достойной»? — не понял секунд-майор, пожимая плечами и не замечая, как трясутся при этом пышные его эполеты.
— Да ведь не внял я этой способности их, не любитель я петь и музицировать, ну и не мог развить потому, как бы сказать, природного их дарования. Лишь йотом обратил внимание, как люди поют… Позовите Нетоева, особенно младшего из них, Алексея, послушайте. Прямо скажу — музыканты, а толку не сумел с них взять. То ли дело Векшин у меня, каретник, — запомните, он с Суворовым Альпы переходил, — охотник изрядный, сразу в деле нашел себя! И мне с него доход был.
Секунд-майор раздумывал: нужны ли ему будут певцы и музыканты? Театра не держит. Вот в Шмакове, недалеко отсюда, у родственника, Афанасия Андреевича Глинки, оркестр свой и хоры. Можно будет с ним людьми обменяться!
Убирая реестровые списки, сказал с достоинством, как требовал того момент:
— Спасибо за аттестацию. Людей осмотрю и не обижу!
А в это время доживал последние свои дни старейший из Сусаниных Петр Сергеевич, говоря о том, что некому передать все известные ему сказы о костромчанине, как некому собрать все слышанные им песни, — уходил из мира, тоскуя по миру, по слову… Легкий к старости, в чистом домотканом полукафтане, в белых берестовых лаптях, спускался он к Десне и беззвучно шептал то новое, что должна была разнести молва… о костромчанине, в укор господам.
Живя на барской земле, вел он негласно борьбу с непонятной и чужой ему музыкой, доносящейся из барских хором, с барскими гостями, толковавшими в палисадах по-французски, а приглашенный баритоном в дом, играл на самодельном кларнете — сиречь дудке. Пастухи перенимали его мелодии, а гости подчас умилялись им. Спокойно ходил старик мягким, степенным шагом — это нравилось господам; ездил, бывало, в шмаковский театр играть «молчаливые роли» в «Белой моли» или «Двух любовниках», а возвратясь в чистый свой и, нечего бога гневить, просторный дом, созывал сыновей и внуков — Сусаниных и Нетоевых — и пел им о своем, как умел, терзаясь тем, что сердце-певун песни просит, как молитвы, а вот же не выходит, и смелости порой нет в словах…