Глиняные годы

Силецкий Александр Валентинович

– А как же! Слово - наше оружие. Одна у него слабость - оно пригодно лишь в честном бою. Ты же творец, Уильям! И не мне объяснять, как добывать победу.

Шекспир с тяжелым вздохом медленно сел на кровати.

– В честном бою... На равных... Ах, Кристофер! Ты-то свое уже прожил... Я признался врачу, что твоя роль выйдет жалкой. Формально так оно и есть. Ты тянешь меня в болото, к новым несчастьям. Вернее, к старым, от которых я однажды убежал...

–

Нет-нет, Уильям! Это вовсе не болото. Ты художник, черт возьми! Выходит, ты в ответе за свою эпоху. Это от тебя зависит, как потом люди станут думать о ней. Ты пишешь для себя, для своего времени? О нет! Ты творишь для тех, кто родится после. Чтобы в далеком двадцатом, читая твои пьесы, они могли установить связь времен. Удел художника - дать людям концы нитей Истории, которые можно связать в тугой узел. Дать в руки. Только тогда люди ощутят себя людьми. Удел художника - напоминать всем, что они человеки. Для них для всех ты остаешься Шекспиром, сыном и утвердителем своей эпохи. Ты не смеешь ее предать. Ибо не выполнишь тогда перед потомками свой долг. Да, долг!

– Это же мои слова, Кристофер!

– Разумеется, твои! Я лишь вызубрил их, как подобает прилежному актеру.

– Господи, я всех вас сочинил! И себя, и эту развязку... Все оживил... О господи! Теперь я обязан сыграть до конца... Финал, к которому я шел все эти годы... Я был трусом, я искал пути полегче. Но ведь понимал!.. Ну, что ж, Кристофер, помоги мне встать.

Он спустил ноги с кровати, тяжело поднялся и с трудом проковылял к окну.

– Спешить не надо. Береги себя, - заметил Марло, поддерживая старика под локоть.
– Ты еще нужен. Очень нужен... Всем нам. Понимаешь?

– Да-да, - рассеянно кивнул Шекспир и обернулся, будто бы высматривая, не забыл ли что.
– Жене я написал, - чуть слышно прошептал он.
– Она все поймет... Не то что я... Хотя... О, боже, дай силы мне и тем, к кому я был привязан! Ты видишь: я обмана не хотел. Но я был слеп и истины не замечал. Теперь пришла расплата. Пусть! Зато меня в бесчестии не обвинят. Шекспир уходит жить!

– Гляди, Уильям, какая ночь глухая... Нам это на руку - ни одного огня. Весь Стрэтфорд спит. Никто нас не заметит.

– Хоть в этом повезло... Ну, ладно. Помоги-ка мне, Кристофер, перелезть... Вот так. Пошли!

И они оба исчезли в черном проеме окна.

Только гулко-равнодушно стучали по ветру распахнутые настежь ставни...

Сцена опустела.

Зал молчал, еще не понимая, что произошло.

И тут приглушенный вопль прорезал

тишину.

Нелепо размахивая руками, врач сорвался со стула, растолкав сидящих впереди, бросился к импровизированной сцене, взлетел на нее одним прыжком и, полный самых немыслимых предчувствий, подбежал к окну.

Никого.

Лишь на короткое мгновение в лицо пахнуло сыростью и прохладой, да мелькнули в туманной дали островерхие крыши старинных домов.

Будто наваждение... И все.

Сверкнула молния, ударил гром, и хлынул ливень, поглотив совсем и эту призрачную картину.

Еще долго врач стоял, не шевелясь, и бессмысленно глядел в окно, где бушевала непогода - грубый красочный рисунок на растянутом холсте, простая декорация...

Она пришла на следующий день. Поздоровавшись, протянула обещанный листок. Ни о чем не спрашивала, не суетилась - глядела безучастно и сосредоточенно перед собой и лишь терпеливо ожидала, когда врач кончит читать.

"Прости, любимая, но, кажется пора все объяснить. Самое простое окружить меня презрением, негодовать. Самое имя заклеймить проклятьем. Я, наверное, достоин этого. Однако же попробуй и понять! Я был кругом в долгах. Меня судили и обрекли на долговую яму - на бесконечные тринадцать лет тюрьмы... И я повел себя, как жалкий трус. Лгал всем и, главным образом, - себе. Я испугался, понял, что писать мне не придется, - а столько замыслов теснилось в голове!.. И я бежал... Лишь бы подальше, чтоб не достали, не нашли... Поверь, бежать несложно. Во сто крат трудней остаться, стараясь уберечь все человеческое в собственной душе. Ничтожество, я без борьбы надеялся создать достойное Шекспира! Теперь мне ясно все... Я потерял себя, а стало быть, и вашу веру. Я искуплю свою вину. Пора вернуться. К мукам, к горю, но это же - моя судьба! Шекспир не покидал своей эпохи! Он был честен. Так считают люди. Что ж, я не смог их обмануть. Не надо плакать, обижаться - видит бог, я был с тобою счастлив. Но - мне пора... Благослови на дальнюю дорогу... Прощай, хорошая. Твой Билли".

Врач сложил письмо и долго вертел его в руках, прежде чем заговорить.

– Ваш муж исчез, - сказал он наконец.
– Вчера, в конце спектакля. Мы, конечно, объявили розыск... Но - все равно... Это похоже на чудо!

– Ну, что вы, доктор, - женщина горько усмехнулась.
– Ничего сверхъестественного нет. Просто надо было вовремя - поверить. В него поверить...

"...лишь бы отправиться в путь..."