Глоб-Футурум
Шрифт:
«Ты что, не узнаешь?»
Ей-ей, мне только этого не хватает, объяснений с Савельевой.
«Милейшая, да как я могу вас узнать? Вам небось было лет семь, когда я покинул эту страну!»
Она с ехидством рассмеялась: как будто знала за мной неоплаченный должок.
«А Шуру Савельеву разве не помните, товарищ диссидент? Ну так я – точная копия своей мамаши!»
Она зашептала мне в ухо, нагнетая между нами тот же самый горячий воздушок, что исходил двадцать один год назад от ее мамаши, Шуры Савельевой:
«Выведи
Я взял ее под руку, как бы погашая часть долга. Она поволоклась за мной, притворно закатывая глаза и стуча кристиан-диоровскими каблуками. Повсюду царила суматоха с отъездами, да и с приездами: тусовка продолжалась. Никто нас не остановил, и мы спокойно вышли на крыльцо, под гнусный пачкающий каждой каплей дождь. Тут же подъехал, как будто специально дожидался на своей «Тойоте», Павел Корчагин. Меньше всего хотелось садиться именно к нему, однако не сядешь, значит, что-то потеряешь из «мужских качеств». Стыдясь своей смелости – или трусости? – я подсадил спутницу и сам влез. Весь этот вздор и в моем-то возрасте; позор малым формам художественной прозы!
Дав себе зарок молчать, я опять влез в чрезвычайно малоприятнейший разговор с водителем. На этот раз хотя бы политики не касались.
«Что же вы такую фемину-то сняли, Василий Павлович?» – спросил он.
«А чем вам не нравится эта фемина?» – вопросом, вместо молчания, на вопрос ответил я.
«Ну, не знаю, – с простодушным, как бы чисто пролетарским вздохом произнес он. – Моему идеалу женщины эта особа не соответствует».
В этом месте я все-таки удержался от наводящего вопроса, но он продолжал развивать свою мысль:
«У женщины должны быть широкие полные бедра, чтобы плодоносить, как ей предписано, если смотреть сквозь призму вещей».
Я тут подумал, что Савельева с ее темпераментом немедленно начнет «выступать» по поводу заявления героя революции, но она только лишь сидела с довольно идиотическим лицом да сжимала мне локоть, как бы желая удостовериться, что защитник все еще здесь.
«Вам куда?» – спросил я ее.
«А вам куда?» – спросила она.
«Давайте все сначала», – сказал я.
«Вот и везите», – сказала она.
«Да куда?»
«А куда хотите».
«Тойота» вдруг остановилась возле скопления ярко освещенных «комков» на углу Никольской и Лубянки. В ближайшем из них, похоже, проходила ночная пересменка. Веселый молодой парень, опоясанный плечевой кобурой с пистолетом да еще с дополнительной пушечкой на боку, принимал кассу.
«Вот ей сюда, госпоже Савельевой», – сказал Корчагин с гадской мордой.
В этом городе гадов он, быть может, главный гад. Два года назад у этого гадья вот здесь, казалось, вырвали жало, а теперь, похоже, новое отрастает. Подсадите Павку Корчагина на пустой пьедестал!
Девица, ни слова не говоря, оттолкнула мой локоть, выпрыгнула из фургона и побежала к палатке.
«Сквозь призму природы, – сказал Корчагин, – эта плоскодонка не является идеалом женщины».
Оставшуюся часть дороги мы проехали молча. Корчагин сквозь зубы насвистывал что-то вроде «Из сотен тысяч батарей за слезы наших матерей». Выходя, я все-таки не удержался и сказал ему припасенную пакость:
«Через вашу призму, Корчагин, феминистки в Америке вас бы подвесили за одно место».
После этой любезности он сразу сунул руку себе под сиденье. Ну, что ты вынешь оттуда, монтировку или О.О.? Мое участие в этом рассказе завершилось без преувеличений. Он ничего не вынул из-под сиденья, кроме своей преступной руки. Эта рука захлопнула перед моим носом дверь, а потом резко врубила первую передачу. Несколько секунд я еще смотрел, как «Тойота» выезжает на мост через Яузу, где недавно на набережной появились метровые дегтярные буквы: «ЛЕНИН» и «СССР». Потом я повернулся и пошел к своему дому, этому символу вышеприведенной аббревиатуры.
Уйдя из рассказа, я перестал быть его персонажем, однако остался, согласитесь, его автором. Это обстоятельство дает мне возможность под занавес еще раз увидеть главного героя, Влада Гагачи, в его роскошном, хоть и с говенным запашком, кабинете. Полночи президент концерна «Глоб-Футурум» сидел за розовым роялем, тренькал одним пальцем что-то из времен нашей общей молодости, ну, предположим, «Бумажного солдатика», по которому шестидесятники опознавали друг друга, но вместо булатовского текста, мрачно, не в такт, пел свое: «Сволочь такая Аксенов, он так меня и не узнал! Какой я ему Володька, какой еще Гагачий, если я Павел Власов, сын матери моей, российской революции, и никаких рассказов я никогда не писал, и Грузного за его взгляды не обижал, сидел с ним десять лет за одним столом в КМО, а если и спал с Томкой Яновичуте, то кто с ней тогда не спал. Эх ты, автор гадский, ты даже не запомнил лица моего, а ведь я тебя допрашивал в штабе боевых комсомольских дружин, когда нам пришлось разогнать вашу вражескую провокацию на священной площади Красной в 1966-м. Ты совсем забыл, как я на тебя понимающе смотрел, а ведь такие вещи не забываются! Ты даже не знаешь, что нам тогда дали приказ вас поучить, а я тянул время, пока этот приказ не отменили. В этом смысле я, значит, сберег вашей компании не менее полдюжины ребер, а ты ничего не помнишь! Ты даже не представляешь себе моего дальнейшего тернистого пути, а еще называешься классик! Жопа, жопа ты такая, подменили тебя в Америке!» Ария эта была завершена атакой на клавиши двумя потными кулаками и одной совсем мокрой головой.
Что касается лопат, то они, действительно, были сделаны не из золота, но, мы должны заметить, и не из железа. Сделаны они были из редкого металла титана, и эта тема перекочевывает отсюда в другое сочинение.