Глория
Шрифт:
От этой зимы меня спасла Рива. Однажды вечером она вошла в мою комнату и сказала:
— Давай поужинаем.
Я молча поднялся и она остановила меня:
— Мы поедим у тебя. Помоги мне принести ужин из кухни.
Мы спустились вниз, поставили на подносы столовые приборы, взяли куриное филе, холодные закуски, масло, хлеб. Рива открыла своим ключом шкаф, в котором Марта хранила спиртное и взяла бутылку белого вина. Мы поднялись наверх, Рива расстелила на моем старом столе чистую скатерть, я помог ей расставить тарелки и нарезать хлеб. Она зажгла две свечи в высоких
— Ты научилась разбираться в вине? — спросил я.
— Марта научила, — улыбнулась мне Рива.
— А что за повод? — спросил я, кивая на свечи.
— Никакого, — ответила мне Рива.
Я в жизни не видел у нее такой загадочной улыбки и таких странно светящихся глаз.
Пили мы понемногу, смакуя вино. Ели неторопливо, так, как будто бы у нас была впереди вечность.
Я говорил, что зачастую веду себя, как идиот, и еще чаще им являюсь на самом деле. Только в конце ужина я заметил, какое красивое на Риве платье.
Мы также молча и неторопливо убрали со стола. Рива оставила свечи гореть на столе. Из своей сумки она достала ночную рубашку и повесила ее на спинку свободного стула.
— Остаешься? — тупо спросил ее я.
Она улыбнулась мне уголками губ:
— Да.
Я обнял ее и мы долго стояли у темного окна. В отсвете свечей было видно, как дождевые капли, появляясь из темноты, материализуются на холодном стекле. Мы стояли так довольно долго, а потом она сказала мне, ответив на незаданный вопрос:
— Я ничего не боюсь. Мне уже все рассказали.
Я молча улыбнулся в темноту над ее плечом. Я боялся больше, чем она...
Дальше я не могу рассказывать откровенно. Все, что произошло дальше — это дело только мое и Ривы. Если кто хочет узнать об отношениях мужчины и женщины, которые любят друг друга, занимаются любовью друг с другом, спят вместе и просыпаются, обнимая друг друга — так об этих вещах написано достаточно много. Я не знаю, плохо это или хорошо — мне все равно. То, что случилось с нами тогда, случалось с миллионами людей до нас и будет случаться с миллиардами людей после нас — это то, что в песнях зовется любовью.
Скажу только одно — мы были сумасшедшими.
Мы выходили утром к завтраку с синяками под глазами. Мы не находили места до тех пор, пока мы не находили глазами друг друга. Мы были друг для друга аккумуляторами — мы подзаряжали друг друга. Больше того, мы, наверное, не смогли бы друг без друга жить.
Мы забыли обо всем, мы стали бледными, но в глазах Ривы я видел горящие звезды. Не знаю, что было в моих глазах — я их не видел. Утром мы сидели за столом в зале, стол был накрыт для завтрака. Аппетит у нас был зверский. Когда мы касались друг друга ногами под столом, нас пронизывал электрический ток.
Помню, нас провожал шепот все эти дни, один и тот же шепот — «Сумасшедшие»...
Когда мы сидели утром за столом и смотрели друг на друга так, как будто бы для нас не существовало никого и ничего, кроме нас самих, мы слышали этот шепот.
Когда мы не могли ни говорить, ни отвечать на вопросы до тех пор, пока не увидим
Да, мы стали сумасшедшими этой зимой. Мы не могли оторваться друг от друга ни на миг. Мы любили друг друга и спали всего несколько часов. Я давал Риве поспать подольше — именно в это время я до мельчайших подробностей изучил ее лицо, гладкость ее кожи, нежность щек, бархат ресниц, я мог смотреть на нее часами, мне нравилось засыпать, когда я видел ее безмятежное лицо, спокойное, счастливое. Умиротворенное. Мне нравилось засыпать с мыслью о том, что когда я проснусь, я увижу ее лицо с пухлыми от сна веками, как у ребенка. Мне нравилось это, я любил это.
Сейчас мне очень этого не хватает, но об этом потом.
До этого времени я не знал, сколько же неистовой страсти может хранить в себе женщина, которая так беззаветно любит тебя. Мы делали все друг для друга и это было прекрасно. До этого я не знал, какое же это счастье — сделать так, чтобы женщина, которую ты любишь, была счастлива. Я получал ни с чем ни сравнимое удовольствие, когда знал, что Рива счастлива и это сделал я. Я любил ее, любил больше жизни, иногда даже больше, чем это возможно. Иногда это было хорошо, иногда нет.
Как-то я спросил Риву, за что она меня полюбила. Она поудобнее устроилась на моем плече:
— Знаешь, когда я впервые увидела тебя, ты стоял у стены, опираясь на трость. Ты показался мне ужасно старым и что тебе очень плохо, я испугалась, что ты умираешь. Потом ты открыл глаза и я испугалась еще больше — в твоих глазах не было ничего человеческого, там была только темнота. Потом ты посмотрел на меня.
Она замолчала.
— А дальше? — спросил я.
Она помолчала немного и потом шепнула мне на ухо:
— Просто ты посмотрел на меня так, как никто раньше не смотрел. И как-то всё стало потом другим. Я смотрела вокруг так, как будто бы видела всё впервые, и в то же время мне казалось, что это всё уже когда-то происходило. Я знала, что уже когда-то шла по этой улице с девочками из приюта, а возле стены стоял ты. Я знала что ты — мой, я ни на минуту в этом не сомневалась, и от этого мне почему-то было так страшно.
Я промолчал. Рива не спрашивала у меня, а я не смог бы рассказать, даже если бы и захотел. Просто, когда я посмотрел на нее в тот день на улице Флёр, мое сердце дрогнуло. Именно сердцем я понял, что без нее мне — не жизнь.
Сейчас, когда я потерял Риву, мне нелегко рассказывать об интимных подробностях нашей жизни — мне кажется, что, рассказывая об этом, я теряю какую-то часть Ривы, принадлежащую только мне.
Поэтому могу сказать только одно — мы жили счастливо, Рива любила меня, а я любил Риву. Вот и всё, что я могу сказать об этом.
Глава 8. Разрушение
Мы пережили долгую, холодную и дождливую зиму. Артур и Чарли уверенно вошли в тихий омут деловых разборок «Диогена». Хорошо поторговавшись с Войтеком Чеславом — торговым агентом по сбыту хлопка — они успешно выбросили на рынок весь наш товар. Наши склады постепенно опустели.