Глотка

Страуб Питер

Фред или Гарри скользнул по мне острым презрительным взглядом, который относился явно не ко мне.

– В общем, чувствуйте себя как дома, – продолжал отец Джо. – Мы здесь для того, чтобы быть вместе, понимать и поддерживать друг друга, так что ведите себя непринужденно. Здесь нет запретов. Правда, Гарри?

– Почти что, – отозвался один из ветеранов.

К шести в подвал спустились еще семь человек. Трое из них были одеты так же, как Фред и Гарри, остальные – в костюмы или спортивные куртки с брюками. Все они в основном знали друг друга. Все мы были примерно одного возраста. Как только мы расселись по стульям, пятеро, включая священника, зажгли сигареты.

– Сегодня у нас двое новеньких, – сказал священник, выпуская большое облако серого дыма. – И я хочу, чтобы все мы представились по кругу и назвали подразделения, в которых служили. А потом пусть говорит тот, кому есть что сказать.

Боб, Франк,

Лестер, Гарри, Тим, Джек, Гровер, Пи-Ви, Хуан, Бадди, Бо. Номера батальонов и дивизий. А потом вертлявый маленький человечек по имени Бадди сказал:

– Что ж, как некоторые из вас, возможно, помнят из моего рассказа двухнедельной давности, я был водителем грузовика в Кэм Ран Бей.

Я тут же почувствовал разочарование. Именно это и запомнилось мне по собранию ветеранов, которое я посетил лет пять назад, – рассказы о войне, которой я никогда не видел, о войне, которая не была похожа на войну. Бадди уволили с работы, и его девушка сказала, что, если он снова начнет сходить с ума, она от него уйдет.

– А что ты делаешь, когда сходишь с ума? – спросил кто-то. – Что такое, по ее мнению, сходить с ума?

– Я не могу разговаривать. Я лежу весь день в постели и смотрю телевизор, но практически не вижу его, понимаете? Я как слепой и глухой. Как дыра в земле.

– Когда схожу с ума, я бегу, – сказал Лестер. – Просто срываюсь с места, не понимая, что я делаю, и бегу в таком страхе, что даже не могу остановиться. Мне кажется, что кто-то преследует меня.

Джек, мужчина в темно-синем костюме, сказал, что когда ему становится страшно, он берет ружье и лезет на крышу.

– Ружье не заряжено, но я начинаю целиться в людей. И думаю о том, что началось бы, если бы я стал стрелять. – Мы все смотрели на Джека. Он пожал плечами. – Это помогает.

Отец Джо поговорил немного с Джеком, а я ненадолго отключился от происходящего, гадая, через сколько времени прилично будет встать и уйти. Хуан рассказал длинную историю о своем друге, который застрелился, вернувшись из патруля. Потом опять долго говорил отец Джо, а Бадди начал тем временем ерзать на стуле. Он хотел, чтобы мы сказали ему, что ему делать с девушкой.

– Тим, ты так до сих пор ничего и не сказал, – подняв голову, я увидел, что отец Джо смотрит на меня блестящими глазами. То, что он говорил Хуану, видимо, растрогало его самого. – Вы хотите чем-нибудь поделиться с группой?

Я хотел покачать головой, но тут перед моими глазами встала вдруг одна сцена, и я сказал:

– Оказавшись во Вьетнаме, я попал поначалу в похоронную команду в Кэмп Уайт Стар. Одного из моих товарищей все называли Бегун. – Я описал то, что проделал Бегун с телом капитана Хейвенза.

Несколько секунд все молчали, а потом Бо, один из ребят, одетых в остатки старой формы, произнес:

– Есть одна вещь, о которой я никак не мог перестать думать. Я даже не видел толком, что там случилось, но это засело у меня в голове.

– Так расскажи нам, – велел отец Джо.

– Это случилось в провинции Дарлак, в одном из отдаленных районов, на севере, – Бо наклонился вперед и уперся локтями в колени. – Это наверняка прозвучит немного странно. – Прежде чем священник успел что-то вставить, Бо наклонил голову и взглянул краем глаза в мою сторону. – Но то, что – Тим? – то, что Тим только что рассказал, напомнило мне о том случае. То есть, я хочу сказать, я никогда не видел, чтобы американец так поступал, и очень не люблю, когда люди говорят, что все мы так делали. Если хотите свести меня с ума, достаточно начать говорить о тех зверствах, которые все мы якобы совершали там. Потому что лично я не видел ни одного. Ни одного. Зато я видел много раз, как американцы пытались помочь тамошним людям. Я говорю о еде, о лекарствах, о том, как они играли с детьми.

Все сидящие в кругу пробормотали, что они, мол, тоже видели много такого.

– Но в тот раз мы словно вошли в город призраков. Дело в том, что мы заблудились, нас вел лейтенант, только что прошедший подготовку, и он просто не мог прочитать карту и завел нас неизвестно куда. Мы ходили кругами, и лейтенант был единственным, кто не понимал, что происходит. Остальные же сказали себе и друг другу: черт с ним, он считает себя вожаком – так пусть ведет. А когда вернемся на базу, пусть сам объясняется с начальством. Так мы бродили три-четыре дня, а потом лейтенант начал что-то понимать. И тут до нас стал доноситься запах дыма. Но не запах горящего дерева, а совсем другой запах – запах горящих домов. Как только ветер дул с севера, в воздухе пахло золой и мертвым мясом. И очень скоро запах стал таким сильным, что мы поняли, что находимся где-то совсем рядом с его источником. Теперь у лейтенанта появилась миссия – он мог спасти свою задницу, если принесет из похода что-нибудь стоящее – господи, да даже необязательно стоящее –

просто принесет хоть что-нибудь. Итак, мы продолжали углубляться в джунгли, а запах становился все сильнее и сильнее. Пахло так, словно подпалили скотобойню. Кроме того, вокруг нас не было никакого шума – ни птиц, ни обезьян, ни насекомых, которых мы слышали до этого каждый день. В джунглях было тихо, как в пустыне, вокруг не было никого, кроме нас. Примерно через полчаса мы дошли до этого места, и все буквально остолбенели. Это была не деревня, не лагерь. Напоминало небольшой городок, большая часть которого была сожжена, а остальное догорало. По обгоревшим доскам можно было сказать, что поселение окружал еще недавно забор из толстых бревен. Но это был настоящий маленький городок с пересекавшимися под прямым углом узенькими улочками, вдоль которых стояли сгоревшие хижины, от которых остались только дыры в земле. И тела. Множество тел, великое множество тел. Кто-то свалил их все в большую кучу и попытался сжечь, но привело это только к тому, что тела развалились на части. Все это были женщины, дети и несколько стариков. Ярды – первые ярды, которых мне довелось увидеть, и все они были мертвы. Вонь была неимоверная, от этого резкого запаха даже слезились глаза. Похоже было, что этих людей поставили в кружок, а потом взорвали. Мы не могли произнести ни слова. Невозможно говорить о том, чего не понимаешь. В дальнем конце городка виднелись остатки стены из глины, вся земля возле которой была залита кровью. Я увидел разобранную винтовку М-26, валявшуюся у большого чугунного котла, висевшего над дымящимся костром. От винтовки оторвали затвор, а дуло было погнуто. Я заглянул в котел – лучше бы я этого не делал. Я увидел кости, плавающие в каком-то желе. Длинные кости, словно от бедер. И грудную клетку. А потом я увидел то, на что было совсем уж страшно смотреть. Рядом с костями в котле плавал ребенок. Разрезанный пополам – просто разрезанный пополам поперек живота. От верхней части до нижней был примерно фут – все это пространство занимали кишки. Это был мальчик. Наверное, годовалый. И он не был обычным вьетнамским ребенком, потому что у него были голубые глаза. И нос не такой, как у вьетнамцев, а прямой, как наш. – Бо сплел руки на коленях и несколько секунд молча смотрел на них. – Это было все равно что убивать своих. Все равно что убивать своих. Я не мог этого больше выносить. Я сказал себе, что все это слишком ужасно, и теперь я буду думать только об одном – как выбраться из этого ужасного места. Я сказал, себе, что с сегодняшнего дня я больше ничего не вижу и не слышу – только выполняю приказы.

Отец Джо выждал несколько минут, кивая головой, затем спросил:

– Тебе легче думать об этом теперь, когда ты рассказал об этом нам?

– Не знаю, – Бо вдруг замкнулся в себе. – Возможно.

Джек нерешительно поднял руку.

– Я не хочу больше забираться на крышу с ружьем. Мы не могли бы поговорить об этом еще немного?

– Ты слышал когда-нибудь о силе воли? – спросил Лестер.

Собрание закончилось чуть позже, но Бо исчез почти в ту же минуту. Я помог Гарри и Фрэнку расставить стулья вдоль стен, пока отец Джо объяснял мне, как много я получил, побывав на собрании.

– С этими чувствами очень трудно справиться. Я много раз видел людей, переживших вещи, которых они не могли даже понять, пока не прошло несколько дней, – он положил руку мне на плечо. – Вы можете не верить в это, Тим, но что-то произошло с вами, пока Бо рассказывал свою историю. Слова его проникли к вам в душу. Возвращайтесь скорее и позвольте остальным помочь вам.

Я сказал, что подумаю об этом.

6

Когда я открыл дверь своей квартиры, красный огонек автоответчика мигал, словно маячок в темноте, но я не обратил на него внимания, а прошел на кухню, зажигая по пути свет. Я не мог даже представить себе, что придется еще с кем-то разговаривать. Я не знал, узнаю ли когда-нибудь всю правду, не знал, будет ли когда-нибудь спокойной и стабильной моя жизнь и жизнь моих близких. Что же случилось на самом деле с лагерем Бачелора? Что Джон увидел и что сделал в этом лагере. Я заварил себе чашку травяного чая, отнес его в большую комнату и сел перед картинами, присланными из Миллхейвена. Я смотрел на них долгими ночами во время работы, восхищался ими, но до этого момента словно бы не видел – не видел их вместе.

Конечно, картина Вюлларда была куда более великим произведением, чем полотно Байрона Дориана, но по чьим стандартам? Джона Рэнсома? Эйприл? По моим стандартам, по крайней мере на данный момент, у них было так много общего, что они говорили одним и тем же голосом. Несмотря на все свои различия, оба полотна были полны скрытого смысла, как звуки саксофона Гленроя Брейкстоуна или человеческий голос – преисполнены неведомого значения. Для меня обе эти картины имели отношение к одному и тому же человеку.