Глубинка
Шрифт:
— Не выйдет. — Гошка виновато потерся ухом о плечо. — Я батареи из приборов вынул для рации.
— Как думаешь, оставят нас на этом участке ждать до победы или перевезут на другой?
— Пока дело темное.
— Хорошо бы переехать. Рабочие грозятся уйти на базу пешком, ты знаешь? — Тамара хрустнула пальцами. — Это же опасно, как не понимают.
— Понимают, только им Хохлов мозги запудривает.
— Ужасный этот Хохлов… А они как дети наивные. — Тамара потрогала носки резиновых сапог. — Носки шерстяные надела, портянку
— Понять можно, — согласился Гошка. — Но уходить им из лагеря не можно! С тайгой шутки шутить нельзя.
— Но может быть, семьи, дети? Махнут на все рукой — и пойдут.
— Не пойдут, — сквозь зубы процедил Гошка. — Пешком попрут — крестом на пути лягу, вот так.
Тамара сбоку удивленно взглянула на него.
— Ты что-о такое говоришь?
— Я им на базе заработок обещал, а тут вон что! — закипая, продолжал Гошка. — Ведь копали же прошлый год в эту пору! Вовсю копали!
— Год на год не сходится, — возразила Тамара, ресницы ее испуганно вздрагивали. — Позавчера какой буран был, что творилось. Я раньше такое только в кино про полярников видела.
— Ведь не врал же я! И они мне поверили, — не слушая ее, выговаривался Гошка. — А чем теперь мне их веру поддержать? Я вроде козла-провокатора оказался. А что на базе предупреждал о снеге, этого не помнят. — Он вдруг выругался. — Говоришь, на все махнут рукой и пойдут? Да понимаешь ли, что это они на меня махнут, мол, грош тебе цена, трепачу веселому?
Тамара задумчиво покивала, поднялась.
— Я тебя, Гоша, понимаю, — сказала она. — Кажется, понимаю. Я пойду.
Он взял у нее аптечку, помог выбраться вверх, сам остался у входа.
— Нет, ты иди-ка сюда, — Тамара протянула ему руку. Гошка вылез из ямы. Тамара лукавыми глазами показала на статую, у ног которой сидел на корточках Женька и что-то увлеченно лепил. Гошка удивленно присвистнул.
— В соавторы лезешь? — надвигаясь на студента, выкрикнул он.
Женька вскинул на него ясные глаза, весело заскалился.
— Недокомплект же! — со смехом объяснил он.
В ногах статуи лежал вылепленный из снега ребенок.
— Зачем ей подкидыш? К тому же слепой. Она символ, девственница!
— Сейчас прозреет! — весело защищался студент. — Я специально сливины припас! — Он ловко вставил две сизые сливы вместо глаз. — Пожалуйста! Какой же он подкидыш, он ее, кровненький!
Тамара слушала их перебранку, улыбалась. Она понимала, что весь этот суматошный крик — не больше чем обычный их балдеж, пустой, всем надоевший. Крик этот привлек рабочих. Они вышли из своей палатки, подошли и, став полукругом, молча разглядывали статую.
— Не извращай композицию! — наступал Георгий.
— С дитем разлучать не дам! — не сдавался студент.
Хохлов перевел насмешливые глаза со статуи на Гошку.
— Баб лепит, — сказал он и повернулся к Тамаре. — Мало ему тебя, он еще
— Повариху и туё охмурили, — вынимая из рукавов телогрейки бледные руки, подсказал Васька.
Тамара отступила от тяжелых глаз Хохлова и, проваливаясь в рыхлом теперь насте, побежала к своей палатке. Начес желтым клубом вился над ее головой.
— И-эх! — криком подстегнул ее Хохлов.
— Но ты-ы! — Гошка быстро сгреб его за грудь, рванул на себя. — Ты-ы!
— Сопля-а! — удивленно ахнул Хохлов и страшно, так, что затрещали отвороты Гошкиной телогрейки, сжал на ней обветренные кулаки. Наклонив головы, лоб в лоб, они затоптались у статуи.
— Ребенка растопчете! — закричал Женька.
Хохлов и Гошка замерли, посмотрели под ноги и, оттолкнув друг друга, расступились.
— Памятники лепят! — сипло прокричал Васька Чифирист. — Тут хоть пропадай, а имя куклу жалко! — Он замахнулся на Женьку.
— Цыц! — Хохлов поддел ему ногой под зад. Васька отлетел в сторону, вмялся лицом в наст.
— Тоже мне драчун, — усмехнулся Хохлов. Он гребанул согнутой в локте рукой, и рабочие, как привязанные, потянулись за ним в палатку.
— Та-ак, — поднимаясь на колени, зашлепал разбитыми губами Васька. — Значит, кровь начали пущать? — Он поднял глаза от испачканной ладони, дурно посмотрел на парней.
— Ты снегу приложь, — посочувствовал ему Женька. — А то во как разбарабанит.
— Пойдем залепим лейкопластырем. — Гошка взял его за рукав, но Васька, все так же глядя вслед Хохлову, выдернул руку и решительно пошел за рабочими.
— Его жалеют, а он выкобенивается, — сказал Женька. — Пижон!
Васька крутнулся, зло приузил глаза на Женьку и, медленно отведя руку от губ, с силой запустил в него снежком. Студент увернулся, и снежок, просвистев у него над ухом, попал в статую.
Харлампий лежал на раскладушке, прислушивался к крикам, но тревоги, что терзала его в последнее время, не чувствовал. Наоборот, покой высветлил лицо, стер горестные морщины. Довольные глаза нет-нет да поворачивались в сторону стола, на котором лежал листок приказа о временной замене его на посту начальника отряда. То, что дело с заменой было им обдумано заранее, Харлампия не тяготило. Он раз, и накрепко, приказал себе поверить в болезнь, а отсюда и законное оформление приказа о замене.
Скоро крики стихли, и в палатку вернулись мрачные Гошка с Женькой. Они молча уселись перед рацией, и Гошка включился на прием. База молчала. В наушниках стыла зловещая немота, изредка простреливаемая чужой морзянкой. Постепенно ее очереди отдалились и заглохли совсем.
— Ко-нец, — тихо проговорил Гошка, стягивая с лохматой головы резиновые чашки наушников. — Они не вышли на связь, им это не обязательно, а я сжег последние батареи.
— На леченой кобыле далеко не уедешь, — глядя на еле светящийся глазок индикатора, изрек студент.