Глубинка
Шрифт:
Неля замолчала. То ли поняла, что накричала лишнего, то ли Капин плач угомонил ее. Ни слова не сказала больше, только приузила глаза да поджала губы и ушла в свою комнату.
Капа понемногу успокоилась, встала, Котька хотел проводить ее, но Капа обернулась к нему.
— Вот не хотел ты, чтоб я невесткой тебе была, так и получилось, дурачок. — Она ладошкой в грудь легонько оттолкнула Котьку в избу, закусила губу, чтобы вновь не разрыдаться, и быстро вышла.
Котька вернулся на кухню, потыкался из угла в угол, покрутил штырек
Она взяла узелок, пошла, но вернулась, поцеловала его в щеку:
— Будь умницей, не раскисай, жди отца. Жить-то надо? На-адо. А как? Только вот так!
Нелька сжала кулачок, прижала к горлу и так и ушла. Одному в доме Котьке стало нехорошо. Вечерело, стекла в окошке стали синими, чистыми, и только наклеенные крестами полоски бумаги перечеркнули эту синюю чистоту, будто отвергали ее. Он вышел на крыльцо, опустился на ступеньку. Мимо проходили люди и первыми, с робкой почтительностью здоровались с ним. Поселок быстро узнавал о похоронках.
Подходили соседки, стояли поодаль, тихо переговаривались между собой и, ничего не спросив, расходились. Приковылял дед Мунгалов — древний дедун, сам толком не знающий своих лет, совсем глухой. Оперся на посох, уставил на Котьку белесые, отмытые временем глаза, прошамкал:
— Таперича каво делать, внучек? Никаво. Таперича так уж, и все.
Дед снял с набалдашника желтую, выморенную руку, поднес ко лбу для креста, но только вяло шевельнул ею и опустил на посох. Откуда-то взялась Вика, села рядом с Котькой на ступеньку, поздоровалась:
— Вечер добрый, дедушка.
— Никаво, — сказал дед и на тряских ногах запереступал к дому.
Вика ничего не спрашивала.
Они сидели плечом к плечу на виду у всего поселка, и Вика держала его руку в своей, и это никого не смущало, наоборот — люди одобрительно поглядывали на них и уходили, унося в глазах ласку, подобревшие.
Заглянула и Матрена Скорова, узнать, не надо ли чего прибрать по хозяйству, сварить. Быстрым своим говорком поведала, как пришла с дежурства Катюша, узнала о беде и свалилась в обморок. Уж что и делать с ней, не знала, фельдшера нет — увез Ульяну, хорошо, Трясейкин заглянул, помог.
Хромая и оттого подныривая левым плечом, показался Дымокур.
— Осипа, значится, еще нету? Ну-ну. — Он поднялся на крыльцо. — Чо сидите? Ночь уж скоро, а мы не емши. Айда, сварганим кого там. Вот и девушка нам поможет.
Вика без лишних слов прошла в дом, начала хозяйствовать.
— Где картошка, давай. Нож тоже, — распоряжалась она, двигая кастрюлями.
— Давай, доченька, будь ласкова, накорми, — поощрял Дымокур, распуская свой длинный кисет.
— Курить на улицу! — строго взглянула на него Вика.
Дымокур открыл рот, удивленно посмотрел на Котьку, почмокал губами:
— Ну и ну-у! Крутая нам попалась хозяюшка. — Он покрутил головой, спрятал кисет.
Котька сходил в огород под окнами, набросал в подол рубашки огурчиков, нарвал пучок репчатого лука. Дымокур поджидал его на крыльце, покуривал. Котька присел рядом.
— Отольются ему людские слезки, — бормотал все еще не успокоившийся Дымокур.
В темноте переулка раздались четкие шаги, это был парторг.
— Ага, вот и хорошо, что увидел вас, Филипп Семенович. Не помешаю?
— Не-е, садитесь!
Дымокур подвинулся, хотя места на ступеньке — хоть слева, хоть справа впятером садись — хватит.
Александр Павлович сел. Котька протянул ему огурец, он не отказался, сочно захрумкал.
— Вы дело большое делаете, Филипп Семенович. — Парторг пожал его локоть. — Люди спасибо говорят. Кончится война, богато заживет народ, а труд ваш всегда помнить будут. Вы с Осипом Ивановичем ордена высокого достойны. И то, что станки на фабрике крутились бесперебойно, снабжали фронт огоньком и всем прочим, в этом и ваша заслуга, и этого рабочий класс не забудет.
— Спасибо, — тихо отозвался Дымокур. — За слова приятные, за оценку. Только сукин сын тот, завпищеблок энтот самый…
— Заявление подал, просится на фронт. — Парторг зажал коробок меж колен, чиркнул спичкой, бережно, в горсти поднес огонек к папиросе. Втягивая и без того запавшие щеки, прикурил.
— Сам запросился? — справился Дымокур.
Александр Павлович помахал спичкой, вычерчивая в темноте огненные зигзаги, погасил.
— Пусть едет, — сказал он. — На его место Потапова из распиловочного цеха назначим. Честный парень, фронтовик. Этот под себя грести не станет.
— Энто который Потапов? Алексей?
— Вот-вот. Справится.
— Должон. Честнягой рос.
— Можно было бы кого из вас назначить. Хотя бы Костромина Осипа Ивановича, но вас нельзя разъединять. Вы на самой точке… Я пошел, а ты, Филипп Семенович, завтра зайди ко мне. И Осипа Ивановича приведи. Разговор есть.
— Сейчас ужинать будем, оставайтесь, — пригласил Котька.
— Эх, парень! — парторг встал, положил руку на Котькино плечо. — Остался бы, да дома ждут. Будь здоров, молодец.