Гнев Ненаглядной
Шрифт:
— Кто Она? Планета? — прокричал Ефремов, наклоняясь над предводителем Нищих. — О чём ты говоришь?
— Она на улице, смотрит… — пробормотал Франц. — Она здесь. Везде, во всём. Главное — думайте… Всё время думайте, не давайте людям спать. Рассредоточьте их и дайте им дело! Много дела. Убейте праздность!
Тело его
— Я случайно вычитал… И всё понял. Только там, в книге, не так. На самом деле всё наоборот. Она должна меняться, жить… Она должна развиваться. Суть в движении, а не в равновесии. Равновесие — это смерть. Она с ним борется уже миллиарды лет… Её зовут Вселенная!
Только теперь Ефремов увидел: в двух шагах от умирающего на полу валялась старинная книга с выпавшими страницами. Видно, Франц уронил, когда падал.
По коридору уже бежали люди.
— Не трогайте его, — сказал Илья, поднимая один из листков, испещрённый пометками и вопросительными знаками. — Поздно. Отойдите все.
Франц засиял. Он исходил светом, будто стал нитью накаливания, в которую вошёл неведомой силы ток. Пахнуло жаром.
Илья отступил, одним взглядом пробежал текст:
«…Если бы существовал только закон неубывания энтропии, воцарился бы хаос. Но, с другой стороны, если бы существовал или хотя бы возобладал только непрерывно совершенствующийся и всемогущий разум, структура мироздания тоже нарушилась бы. Это, конечно, не означало бы, что мироздание стало бы хуже или лучше, оно бы просто стало другим, ибо у непрерывно развивающегося разума может быть только одна цель: изменение природы Природы. Поэтому сама суть „закона Вечеровского“ состоит в поддержании равновесия между возрастанием энтропии и развитием разума. Поэтому нет и не может быть сверхцивилизаций, ибо под сверхцивилизацией мы подразумеваем именно разум, развившийся
«Вот оно что! — подумал Илья, не обращая внимания на расспросы, возгласы, толчею людей в коридоре, который вдруг стал тесным. — Какая там Ненаглядная — бери выше. А ведь Франц прав. Вселенная не боится разума! Это дитя её, любимое, редчайшее в пространстве и времени, необходимое для продолжения рода Вселенных. Не может она душить своё дитя ни под каким предлогом. Напротив. Ей враждебна энтропия духа. Сон разума, праздность ума — хуже болезни… Ненаглядная, планета-курорт, превратилась в болото, в котором застоялся разум. Со стороны это выглядело как обширный очаг энтропии, точнее будто „чёрная дыра“, всасывающая животворную энергию мысли… Да, Вселенная стала защищаться, будить нас, воздвигать препятствия и опасности. Неосторожно, грубо будила? Согласен. Как умела… Один Рай чего стоил: бездуховность, лень, покой, ожирение души, а там уже полшага до деградации и вырождения разума. Драгоценного разума, который, конечно же, родит сверхцивилизации — мы ещё малое дитя, долго расти! — ибо природа Природы не может не изменяться. Не может — и точка».
Пошатываясь от усталости, Ефремов осторожно обошёл выжженное в ковре пятно. — «Эх, Франц, предводитель… Вот твой след — дырка, ничто!» — и вышел во двор.
За Большим коралловым рифом по-прежнему гремели и ярились волны. А над головой Ильи собрались на вече звёзды — страшно далёкие, но, оказывается, неравнодушные даже к такой малости, как один-единственный человек на берегу океана.