Гнев Перуна

Иванченко Раиса Петровна

— Да какая она княжна! Княжья Рута — и всё. Дикая травинка! Кто захочет — затопчет, кто захочет — сорвёт.

— Теперь наш Славята дотянется до чина и землицы...

Славята злобно сверкнул синими глазами.

— Распустили свои жала!.. Идём! — дёрнул Руту за руку. — Не слушай глупых болтунов!..

Её горячая тонкая рука мелко дрожала в широких мозолистых ладонях Славяты. Вот ведь как напугали девушку. Такую хрупкую, глазастую... Волна нежности поднялась в душе бывалого воина.

Светило солнце в глаза. Весь мир радовался и согревал её. Согревали сердце добрые и нежные глаза парня.

Сидели

они на большом сером валуне, на берегу озера. Смотрели, как красное солнышко купалось в его волнах. Как всплёскивает рыба в заводях. Как прозрачные сумерки опускались на землю. Рута наконец успокоилась.

— Не бойсь меня, Рута. Я тебя в обиду не дам, — тихо молвил Славята. — Не хочешь — не бери меня в мужья. Это я так сказал, чтобы никто тебе ничего не сделал. Знаю своих...

Рута повернула к нему голову. Всматривалась в его открытое лицо, в его глаза. И притягивают, и что-то утаивают.

— А ты кто?

— Я — Славята. Лишь отрок Князев. К дружиннику ещё не дотянулся.

— А меня... в самом деле взял бы в жёны?

— Кабы захотела...

— Мы с матерью самые последние бедняки. Живём в логе. У нас лишь две курицы.

— Поставили бы новую избу. Я умею ставить избы из самана — это надо глину перемешать с соломой и помётом, потом разрезать и высушить.

— Мать давно зятя ожидает.

— Хочешь меня в мужья? Я бы тебя очень жаловал.

— Не знаю... — отвернула лицо.

— Тогда... — Славята вздохнул, — я подожду. А ты подумай. — Хотел погладить девушку по тёмной косе. Но отдёрнул руку назад. Ещё напугает её... Помолчал и снова заговорил: — Есть у меня ещё братец меньший — Борис. А мать наша в половецких вежах. Отрада-Ула. Когда-то хан Итларь взял её в жёны и назвал Улой. А отца своего я не знаю.

— А я... лишь сегодня... узнала... Пойду домой. Мать ожидает. Добрый ты. Только... стар...

— Стар? Ещё и тридцати не миновало! Как раз...

— Не ведаю! — засмеялась заливисто Рута. И побежала тропинкой к логу.

Бежит и радуется. Отца своего нашла! Князя! Даже страшно... Наверное, и матери страшно было, поэтому и не признавалась ей в этом... И ещё жениха заимела... Славяту!.. Смешно...

Мурлычет что-то себе под нос. И уже новая песня на свободу просится...

Как во поле ветер веет, моя судьба в гости едет. Где ж ты, долюшка, судьбинушка моя, где ж ты задержалась? Иль ты в поле жито жала, иль ты в лесу грибы брала?..

— А ты всё песни поешь, дочка? — встречает её у калитки мать. — Это уж про что?

— Про долю, мама, которая послала мне жениха. Х-о-о-ро-о-шего! Вот с такими усищами!

— Ой, головушка моя... беда какая-то... — испугалась Любина.

— Почему беда, мама? Отрок Славята, у князя нашего в дружине. Скоро и дружинником будет.

— Да откуда же он взялся?

— Отец... князь... мне его сосватал.

— Ой! — Любина схватилась за сердце. — Какой же это?

— Владимир Мономах. Видишь, а ты мне не сказала... Я всё-таки княжья! — весело смеялась Рута и кружила вокруг матери.

— Ты отчего так веселишься?

Что доброго в том? Вон в каком хлеве живём. И этому рады. Подальше, дочка, от всех князей и их холуёв. Они только бесчестят людей.

— Всё же, мама, я — княжья. Но ты не думай, я не буду тянуться к этим боярам и князьям. Славята мой добрый. Вот только стар, — вдруг запечалилась Рута. — Но хозяин будет хороший.

— Да сколько же ему? — испуганно заглянула в глаза дочери Любина.

— Говорит, скоро будет тридцать лет.

— Не беда. Только бы тебя любил и уважал.

— Говорил, что будет жаловать...

— Да помогут тебе боги, Рута...

Как пойду я улочками, Живут люди парочками, А я, молода, живу одна, Не видела себе добра...

Сидела Любина на скамейке, против печки. Подпёрла кулаком щёку, печально качала головой. Женская долюшка неласкова была к ней... За какие грехи, если и малых не соберёшь, чтобы всю жизнь из-за них мучиться?.. Всё больше за доброту и за доверие сердца наказание принимает женщина... Вот хотя бы и Гайка Претичева. Уж и забыли её в Василькове. Или Нега Короткая. Нерадцева мать. Сгинула где-то, никто и могилы не знает. Но кому какое зло причинила? Всю жизнь в поте лица работала, одна троих сыновей на ноги поднимала. Коротким было её счастье женское. Потому и прозвали так — Короткой Негой. А к людям с добром шла. Но ведь не нашла она счастья и в Претичевом доме. Только и присказка о ней осталась нынче: о бедняках молвят, что живут они как в Претичевой избе. Или: полно беды у них, как в Претичевой избе. А избы уж и нет давно. Развалилась. Расползлась, лебедой заросла да лопухами. Пустырь... Только совы ночью там садятся на одичавшие яблони и груши. Светят глазищами и молчат. Может, в них переселились души тех, кто жил на том месте. Печалятся они о недожитых своих годах. Потому и прилетают.

А ещё молвят, будто бы души эти жалостливо стонут на русалий день. Летают над колосистыми нивами, прозрачноневидимы, хлопают в ладоши, качаются на ветвях.

А Рута уже напевает о русалках и об этой дочери кузнеца Претича вспоминает. О Гайке...

Ой, там русалка Гаина гуляла. Жемчуг-ожерелье на себе рвала...

— А чур ей, дочка, не вспоминай этой несчастной Гайки в доме. Не накликай её к нам... Беда ходит по её следам.

Имя Гаины вновь напомнило ей Нерадца. Ушла она вовремя от него — погубил бы её душу, окаянный. А так — жива душа её. Радуется дочернему счастью. Видишь, и дождалась! Князь... зятя доброго ей дал... Не забыл, значит. Вспомнил её... Любину, вспомнил. Наверное, запомнил её нежную красоту, девичью доверчивость, её преданность — безоглядную и пылкую. Да что там... не жалеет она ни о чём... Тогда была счастливой. Может, и он был с нею счастлив. Может, его никто так искренне и не любил, как она, простая девушка... всем сердцем своим... всем существом своим...