Гниль
Шрифт:
— Обращаться? — переспросил я. — Мы же не в первый раз встречаемся, Валентин Петрович. К чему такие вопросы?
— Ох, да, прошу прощения. Задумался, — Валентин Петрович покачал головой, будто отгоняя от себя дурные мысли, и повернулся ко мне лицом; взгляд его снова стал внимательным и сфокусированным. — Итак, Леонид, в прошлый раз мы обсуждали с вами проблемы на работе. Как сейчас обстоят дела с начальством?
Я протянул руку вперед и взял в руки кружку. Чай был еле теплым, но в горле вдруг начало першить, и я сделал глоток, чтобы избавиться от неприятного
— С начальством? Да, в принципе, все в порядке, — я со смешком махнул рукой. — Наверное, перегнул я палку с этим конфликтом, он был не столь важен.
— Почему же? — перебил меня мужчина. — Помнится, тогда вы находили его исключительно важным. Говорили, что от этого буквально зависит ваша жизнь. И, учитывая положение вашей жены, я вас полностью понимаю.
Я потер подбородок. Пальцы мои едва заметно дрожали, и по языку растеклась вязкая сухость. Не знаю, что конкретно в его тоне вызывало такие переживания, но от них становилось немного не по себе.
— Вы правы, угу, — пробормотал я едва слышимо. — Но на фоне других проблем эти кажутся какими-то незначительными, вы не согласны? Тем более, тогда во мне явно еще говорила усталость, в таком состоянии можно впасть в депрессию от каждого лишнего шума. Так что да, давайте лучше обсудим мои проблемы с женой…
Валентин Петрович согласно кивнул.
— Как пожелаете, — он снова открыл дневник и щелкнул ручкой. — Вы говорили о плохих мыслях, верно? Можете описать их более подробно?
Я вздохнул и снова расслабился.
— Ну, я бы сказал, это как навязчивая идея. Когда мы находимся вместе, все внутри меня как будто хочет нанести ей вред. Ударить, ножом, кулаком, схватить за волосы… Раньше я никогда не испытывал ничего подобного, но после того сна где-то на фоне подобные образы всегда крутятся в моей голове. И с каждым днем они становятся четче.
— И поэтому вы боитесь, что однажды не сможете сдержаться и сделаете их реальностью?
— Да. Пока я сдерживаюсь, но не знаю, сколько смогу протянуть в таком состоянии. Недавно я и вовсе пришел с кухонным ножом в спальню. В последний момент едва удалось спрятать его за спиной и унести обратно, чтобы она не подумала, что я какой-то псих.
Валентин Петрович что-то быстро черканул в дневнике и снова взглянул на меня.
— Леонид, вы очень часто упоминаете про сумасшествие. Вы действительно так боитесь сойти с ума?
Я рассмеялся.
— Действительно ли я боюсь сойти с ума? А вы как думаете? По-моему, это совершенно естественный страх, разве нет?
— Конечно. Но страх может быть разным, — мужчина отложил на стол дневник с ручкой и аккуратно поднялся с кресла, сложив руки за спиной. — К примеру, страх известного и неизведанного. Как правило, острые негативные моменты из прошлого закрепляются в сознании и затем возникают в ходе жизни, всплывая весьма неприятным образом.
— В смысле? — его слова заставили меня недоуменно переспросить.
Валентин Петрович подошел к окну и выглянул наружу. Солнечный свет упал на его голову, мелькнув проблеском в небольших линзах с тонкой
Он явно выглядел старше своего возраста, и крашенные черной краской волосы не могли это скрыть.
— Страх – вполне естественное явление, как вы выразились, — спокойным тоном объяснил он. — Он пришел к нам от предков, а тем – от их предков. И так далее, далее, далее, доходя до первого живого организма на планете. Страх поддерживает в нас жизнь. Где надо, ограничивает, а в иных случаях развязывает руки. Такова его функция.
Я покачал головой.
— Честно говоря, не особо чувствую на себе его положительные свойства, — признался я.
— Не сомневаюсь, — ничуть не смутился мужчина. — В этом и проблема, Леонид. Когда человек обрел разум, он перешел на совершенно новый этап существования. Вот только изначально биологическое в нас никуда не делось. И там, где у наших неразумных предков страх способствовал выживанию, благодаря воображению и осознанию у нас он преобразовался в нечто совершенно иное. Догадываетесь, к чему я веду?
Пожав плечами, я взялся за кекс и аккуратно откусил от него кусок. Есть совсем не хотелось, но появилась странная потребность занять чем-нибудь руки и голову.
— Вы про монстров под кроватью? Утверждаете, что мой страх – просто богатое воображение?
— О, нет-нет, что вы, скорее наоборот, — Валентин Петрович позволил себе сухой смешок и помахал рукой. — И я вовсе не принижаю важность ваших опасений, как вы думаете. Скорее это вы боитесь показаться в них слишком уязвимым, не так ли?
— И… это плохо?
Он вздохнул. Обошел кабинет неспешными шагами, взял что-то с полки у дальней стены и положил в карман, после чего присел обратно в кресло и закинул ногу на ногу.
— Забудем на время об оценочных суждениях, ладно? В нашем разговоре не будет таких понятий, как «хорошо» или «плохо». Только то, что важно вам и важно для вас. Договорились?
Я коротко кивнул, не особо понимая, к чему он ведет.
— Договорились. Но то, что вы говорили про страх… К чему вы клоните?
— К тому, что ваша проблема действительно серьезна, и вы были правы, обратившись ко мне. Не надо бояться, что вас воспримут не так или косо посмотрят. Уж точно не я. Тем не менее, — он поправил очки, — вместо того, чтобы избавиться от страха, вам стоит задуматься, откуда он взялся.
— А есть ли разница? — спросил я. — Неужели нельзя просто… как сказать, вылечить меня от этого?
Валентин Петрович покачал головой.
— Просто вылечить? Возможно, такой подход и сработал бы с чем-нибудь попроще, но я, так выразиться, противник подавления одних лишь симптомов. Если рассуждать с медицинской стороны, чтобы вам было проще понять, вы же не станете лечить постоянную головную боль одними болеутоляющими? Конечно, некоторые этим и занимаются, однако не стоит удивляться тогда, что со временем дела лишь становятся хуже.