Годы
Шрифт:
Я вывел свой «газик» за гребень высоты и остановил его у маленьких копёшек обмолоченного хлеба. Тут же остановилась вторая и третья автомашина, не было только радиостанции.
Мы, с начальником политотдела, вышли и вернулись на гребень, остановились на небольшом курганчике. Наблюдение оттуда было отличным, до врага было не более километра и наблюдали мы сверху.
Начальник связи дивизии майор Денежкин, спрямляя путь, свернул с шоссе на целину, поторопился и просчитался. Речушка, это было высохшее ложе её, протекала у самого подножья высоты и кое-где имела обрывистый
К счастью, в конце-концов, рация благополучно выбралась, но спровоцировала немцев послать вдогонку три танка. Мы с Рудницким увидели, как от левого крыла колонны главных сил немцев отделились танки и погнались за рацией.
— Догонять Денежкина! — заволновался Рудницкий.
— Не должны, переживая, ответил я: — От немецких танков автомашине удрать легко.
— Так парит же! — заметил Рудницкий, и добавил: — За рацией и сюда нагрянут.
Я промолчал, заметив, что танки повернули на своё место в колонне.
Вражеская колонна шла строго соблюдая интервалы и дистанции. Даже те, которые двигались вне дороги, несмотря на неровности рельефа, также строго выдерживали порядок движения. И с обидой подумалось, что второй год воюем, а они всё ещё по парадному маршируют по нашей земле. Ну, прямо как на полигоне во время смотра! И не бояться. Знают, что у нас нечем их бить. Нет ни самолётов, ни противотанковых пушек, ни зениток. По крайне мере на данном участке фронта.
После пережитых минут большого физического и душевного напряжения, я долго отдыхал, не покидая высоты, и смотрел на двигающуюся вражескую колонну. Старший батальонный комиссар тоже молчал и иногда искоса посматривал на меня. А я не торопился, никак не мог придумать, что предпринять. Ехать к Дону и перебраться на левый его берег? А что подумает тот же Рудницкий? Оставаться пока здесь? А какой в этом прок?
— Товарищ начальник штаба, каковы ваши планы? — не выдержал Рудницкий.
— А как вы полагаете? — уклонился от ответа я.
— Давайте поедем к Дону, и там будем решать, — предложил кто-то из работников политотдела.
— Ишь ты, демократ какой! — возмутился я про себя: — Младший по должности, а туда же, лезет со своим мнением. Это во мне заговорило моё командирское самолюбие. Но и мне не улыбалась перспектива быть отрезанным врагом от берега, и я сделал вид, что уступил большинству.
У копёшек соломы всех насмешили девушки, Нина Пащенко и Евдокия Береговая, приблудившиеся к нам медики. Дело в том, что не очень далеко от нас кружилось несколько фашистских самолётов, они бомбили и обстреливали какой-то объект, возможно переправу. Девушки, напуганные танками, ещё больше испугались самолётов. У них были на это основания! И вот медики не нашли ничего лучше, как зарыться в копну. Причём совсем по-детски, головы спрятали, а нижняя часть туловища на виду.
Много лет спустя Нина, ставшая Роговой, моей женой ещё в 42-ем, рассказывала:
— Ох, и ругали мы с Дуськой тебя! И прозвали «задавакой с трубкой». Ну «чо», думаем, он задаётся? Хочет показать, что не боится? Дождётся, пока нас здесь всех побьют!
Девушкам казалось, что вот-вот они погибнут, или самолёты прилетят, или из-за кургана выползут танки. И им хотелось оттуда куда-то бежать без оглядки. И я их понимал, ведь год назад у меня не раз возникало такое же состояние. Правда, там опасность была намного вероятнее.
А на высоте возле Дона моё спокойствие объяснялось тем, что я имел уже опыт и знал, что непосредственной опасности нет. Новичку кажется, будто всякая пуля, снаряд, всякая мина и бомба летит в него. Поэтому, в частности, он и боится намного больше, чем «старичок», то есть обстрелянный солдат. Страх рождается от сознания опасности. Представьте себе, что вы видите несущееся страшное чудовище, всё сокрушающее на своём пути. Но вы знаете, что оно пронесётся мимо вас. Испугаетесь ли вы? Нет, хотя, наверное, сердечко у вас будет замирать. Или вот, например, идёт человек по дороге и с каждой секундой приближается к минному полю, о котором не имеет никакого представления. Не знает, и он спокоен, безмятежен.
Так что сила страха во многом зависит от того, насколько каждый эту опасность представляет. Ну, а как каждый при этом ведёт себя, зависит от целого ряда причин, в которых главное воспитание, сознание долга, опыт, привычки. Впрочем, это специальная область.
— Когда началось что-то на станции, а потом налетели самолёты, мы с Дуськой думаем, а куда нам спрятаться? Видим, стайка, сделанная из хвороста, а в стайке корова лежит и жвачку жуёт. Мы в стайку, легли возле коровы, уткнули носы ей в бок и глаза закрыли! Всё-таки живое существо!
— Зачем вы глаза закрыли?
— Не знаю. Не так страшно.
— Вы потому-то и головы в солому спрятали?
— Ну да! Чтобы не видеть. Мы и уши позатыкали.
Всё это Нина Пащенко рассказывала на полном серьёзе. Девушки прятались не столько для того, чтобы спастись, а для того, чтобы не было страшно. И смешно, и грустно.
Но все эти подробности я узнал позже. А тогда, посмеялись немного над девушками и, убедив их, что опасности нет, мы с профессором Рудницким, закурили трубки, он тоже курил трубку. Подумали и приняли окончательное решение ехать к ближайшей переправе.
А где кружатся самолёты, там, наверняка, и переправа. Подъехали мы туда и остановились на высоком лесистом берегу, обрывавшемся круто к Дону. Отсюда, к северо-востоку был виден населённый пункт, а в нём чёртова гибель скота. От села через реку шла переправа… на двух-трёх лодках! Люди переправлялись и на подручных средствах.
Нет, это нам не годилось!
5.8
Переправа через Дон у станицы Бессергеневской. Поиск подразделений дивизии в степи