Голод
Шрифт:
Щеки у меня вспыхивают. Давно уже меня не бросало в жар от унижения. Только теперь я замечаю, сколько людей в этой комнате: не только Голод и Элоа, но еще и полдюжины стражников, – и все они это наблюдают.
Всадник усмехается.
– Думала, мне нужно твое тело? Да?
Голос у него жестокий.
Да. Именно так.
– Жалкое создание, – продолжает Голод, пристально разглядывая меня. – Ты что, ничего не слышала обо мне? Мне ни к чему твоя гнилая плоть. – Сверкнув глазами, он переводит взгляд с меня на Элоа. – Для вас обеих
Я чувствую перемену атмосферы в комнате и вспоминаю, как уволокли за дом семью мэра меньше часа назад. И теперь я вдруг с тревогой замечаю: подношения-то все здесь, сложены в ряд у ближайшей стены, а вот людей, которые их принесли, нигде не видно.
Мы ступили в опасные воды.
Стоящая рядом Элоа сохраняет невозмутимый вид.
– Ты когда-нибудь спал со смертной? – спрашивает она. Эта женщина ни в каких обстоятельствах не теряет деловой хватки.
Голод переводит взгляд на нее и лукаво улыбается – так, словно впервые за этот день что-то доставило ему удовольствие. Однако глаза у него холодные – таких холодных глаз я еще никогда не видела. Похоже, секс – последнее, что его занимает.
– А если и нет, так что? Ты что же, всерьез думаешь, что если я вдуну этому мешку плоти разок-другой, это что-то изменит?
Я поднимаю брови. Я привыкла к вульгарным, унизительным репликам. Но не привыкла к… Не знаю даже, как назвать такое оскорбление.
Мешок плоти? Уж лучше бы сучкой назвал. Я же знаю, что хороша собой.
– Видно, что ты никогда не пробовал ни одну из моих женщин, – говорит Элоа, продолжая цепляться за свой абсурдный план.
– Твоих женщин?
Голод вновь переводит взгляд на меня. Стиснув зубы, я выдерживаю его взгляд.
Узнает ли он меня? Знает ли?..
Его пугающие зеленые глаза внимательно разглядывают меня, пронзая насквозь. В них не мелькает ни искры узнавания. Если он и помнит меня, то никак этого не показывает.
– Как это, должно быть, ужасно, – говорит Голод, – когда тобой владеют и пользуются как собственностью.
Я открываю рот, чтобы сказать ему, что он ошибается, послать его подальше, сказать, что если бы я только могла остаться с ним наедине на минутку, то могла бы пробудить его память. Может, тогда мы сможем закончить это старое дело между нами. И ненависть, и надежды, связанные с ним, живут во мне уже очень давно.
На какой-то миг всадник колеблется. Кажется, он почти уловил что-то. Но затем его лицо становится жестким.
Глаза Голода устремляются куда-то поверх наших голов. Он свистит и делает жест людям, стоящим поблизости.
– Избавьтесь от них так же, как от остальных.
Мы совершили ошибку.
Это становится ясно, когда люди Голода грубо хватают нас с Элоа и тащат прочь.
– Уберите от меня руки! – приказывает
Мужчины оставляют ее слова без внимания.
Я тоже пытаюсь вырваться из их рук. Я смотрю только на всадника, а тот усаживается обратно в плюшевое кресло, в котором сидел, когда мы вошли, и снова кладет косу на колени.
– Ты меня не помнишь? – вырывается наконец у меня.
Однако Голод уже не обращает внимания на нас – посрамленную шлюшку и ее отчаявшуюся мадам. Его взгляд устремлен на входную дверь, в которую вот-вот войдет следующий проситель.
– Это же я тебя спасла! – кричу я ему, когда меня уже утаскивают прочь. Мужчины волокут нас с Элоа к двери, ведущей в заднюю часть особняка мэра.
Голод не удостаивает меня взглядом. Я-то думала, стоит мне только заговорить об этом, и он меня выслушает. Я никак не ожидала, что он не только не узнает меня, но даже и слушать не станет.
Давняя обида и возмущение вскипают во мне. Да если бы не я, никого из нас сейчас бы здесь не было!
– Никто тебе больше не помог! – выкрикиваю я и слегка запинаюсь о порог, когда один из его стражников выволакивает меня за дверь. – Никто, кроме меня. Тебя ранили, и…
Дверь захлопывается.
Я… я упустила свой шанс.
Все еще глядя на дверь, я слышу, как ахает Элоа. А затем…
– Твою ж бога мать… – Голос у нее резкий, пронзительно высокий.
Я отрываю взгляд от двери и поворачиваюсь туда, где… Матерь божья!
Перед нами огромная яма с крутыми гладкими глиняными стенками. Как-то, много месяцев назад, Антонио упоминал, что собирается строить бассейн для своих дочерей. Я запомнила этот разговор только потому, что уход за бассейном показался мне чудовищно утомительным делом.
Ох уж эти богачи со своими игрушками.
А теперь… теперь я смотрю на этот недостроенный бассейн. Только вокруг повсюду брызги крови: и на каменной кладке, и в самой глиняной яме, внутри…
Поначалу мои глаза отказываются воспринимать то, что видят перед собой. Неестественно изогнутые руки и ноги, окровавленные тела, остекленевшие глаза… В яме лежит более дюжины человек.
Боже милостивый! Нет, пожалуйста, нет!
К горлу подкатывает тошнота, и я начинаю вырываться изо всех сил.
Не для того я столько времени обманывала смерть, чтобы все закончилось вот так.
Элоа кидается на стражников, словно дикая кошка, осыпая их бранью.
Один из стражников выпускает ее, и на мгновение мне кажется, что ей вот-вот удастся освободиться. Но тут мужчина вытягивает из висящих на бедре ножен кинжал.
– Пожалуйста! – уже плачет Элоа. – Я сделаю все что уго…
Он пронзает ее насквозь – раз, другой, третий, прежде чем она успевает закончить свою мольбу о сохранении жизни. Кровь хлещет, я кричу и пытаюсь вырваться из рук держащих меня мужчин, чувствуя себя рыбой на крючке.