Голос дороги
Шрифт:
После случая в первый день плавания Грэм не позволял больше доставать для него еду. В нем снова проснулась задавленная было гордость; не так унизительно было самому включиться в борьбу за выживание, как принимать подарки — как бы не подачки, — пусть и из рук Клода. Имея прикрытый тыл, Грэму удалось поставить на место нескольких зарвавшихся типов, и его стали воспринимать всерьез.
Клод был единственным человеком, с которым Грэм разговаривал на протяжении долгого пути в Самистр. С остальными пришлось познакомиться волей или неволей, но именно разговаривать — долго, часами, как он беседовал только с Брайаном да отцом,
Грэм взялся было обдумывать план побега, но скоро понял, что занятие это безнадежное, поскольку убежать с корабля действительно невозможно, а что ждет на самистрянском берегу — неизвестно. Неизвестность по-настоящему страшила его. Впрочем, еще больше он боялся потерять человеческий облик, поскольку условия, в которых находились каторжники, подходили для скота, но не для людей. Клод только посмеивался над ним и говорил, что не нужно бояться стать животным — ведь так намного проще.
— Смотрю я на тебя, — сказал он, — и не могу понять, откуда ты такой взялся. Ты словно не с разбойниками в лесу валандался, а… даже не знаю. Ну, из дому тебя богатый, да еще и знатный папаша выставил, что ли… Нет, я, конечно, верю, что ты и разбоем промышлял, но только уже после. Ну, скажи, прав я? Ты ведь не из простых?
Грэм был несколько обескуражен, поскольку сам-то думал, что хорошие манеры и надменное поведение, свойственное ему, пока он был княжичем, канули в прошлое. Он попытался увести разговор на другую тему, но Клода было не так легко сбить.
— Ты не увиливай. Вот и по увиливанию твоему сразу понятно, что ты не просто какой-нибудь мужлан тупой.
— Да какая разница-то? — хмуро спросил Грэм.
— Теперь-то уже никакой. Теперь, будь ты хоть наследным принцем этого проклятого Самистра — да пожрет Безымянный все это королевство во главе с королем, — жизнь тебе это не облегчит. Мне просто интересно, знаешь ли. Ни разу не говорил с нобилем.
— Да какой я нобиль? — с горечью сказал Грэм, отворачиваясь. — Ты разве не знаешь, что я — вор, разбойник и убийца? И ничего более.
— Одно другому не мешает. Мало, что ли, вельмож окончили жизнь на плахе или на каторге? А тебя, парень, выдает твое поведение. Ну, не умеешь ты скрывать свое воспитание, понимаешь? Как задерешь подбородок, глаза свои наставишь, и нате вам, пожалуйста — гордый потомок древнего рода, хоть парадный портрет рисуй…
Грэм невольно вспыхнул и в упор глянул на Клода. Тот ухмыльнулся.
— Во-во, об этом я и говорю. Видел бы ты сейчас себя со стороны! Тебе дай сейчас
— Его величество император Касот, — буркнул Грэм. — Отвяжись.
— Ну, ну. Не хочешь говорить? Ну, на нет и суда нет, — на некоторое время Клод замолчал, но видно, его занимал еще какой-то вопрос, потому что долго молчание не продлилось. — А родители твои живы?
— А какое значение это имеет теперь? — совсем разозлился Грэм.
— Если живы, то чего не откупили тебя от каторги? Или наинские вельможи так легко отправляют своих сыновей на смерть?
— Мои родители мертвы, — очень тихо сказал Грэм вмиг осипшим голосом. — Мать умерла много лет назад, я еще маленьким был… А отец… ну, он погиб в тот день, когда меня арестовали.
— Так вот в чем дело… — задумчиво сказал Клод, пристально глядя на него. — Так из-за этого ты ходил, как в воду опущенный? Понятно…
— Ничего тебе не понятно, — сказал Грэм. — Его убили из-за моей глупости. Из-за меня он погиб. И меня же обвинили в его смерти, и за это отправили сюда.
— Ого. Так себя сослали за убийство отца? Ты, парень, лучше помалкивай об этом, а то туго придется. Отцеубийство — это не шутки. Знаешь, как с тобой обойтись могут?.. Нет? Ну, лучше и не знай дальше и молчи в тряпочку… А суд знал, что убитый — твой отец?
— А я почем знаю, что они знали, а что — нет? Я не помню ничего, понимаешь? Не помню даже, о чем меня спрашивали, в чем обвиняли! Ничего не помню… — повторил Грэм с горечью.
— Но отца ты не убивал?
— Конечно, нет! То есть, своими руками — нет. Но я виноват в его смерти не меньше, чем если бы сам нанес удар.
— Мудрено что-то очень. Толком можешь рассказать, как все было?
Грэм, закусив губы, покачал головой. Еще одно слово об отце — и он снова с головой погрузился бы в пучину отчаяния, а и то расплакался бы. Эта тема еще была запретной. Клод, видимо, его понял и ни о чем больше не спрашивал.
7
Путь в Самистр показался Грэму мучительно долгим, две с половиной недели тянулись, словно целый год. С тех самых пор он возненавидел морские путешествия и ступал на борт корабля только в случае крайней необходимости, даже если знал, что в трюм спускаться не придется.
Наконец, корабль вошел в порт Шанты, крупного города на южном побережье королевства. Группу каторжников выгнали из темного, душного трюма на свет, и первые несколько минут Грэм испытывал лишь безумную радость от того, что оказался на свежем воздухе, под открытым небом, хотя солнечный свет и резал привыкшие к сумраку, слезящиеся глаза. Значительно позже до него стало доходить, что яркое весеннее солнце печет слишком уж нещадно, и вообще такую жару он помнил в Наи только в разгар лета, да и то не каждый год.
— Жарковато, — заметил Клод. Он стоял рядом с Грэмом и щурил темные глаза, а по лицу его блуждала странная полубезумная улыбка.
— Здесь всегда так? — спросил Грэм, который нежился — пока еще нежился! — под лучами непривычно горячего солнца.
— Через месяц будет много хуже. Мы же на южном берегу Самистра, пекло начнется страшное. Ты человек северный, тебе тяжко придется.
— Нас здесь оставят?
— Наверное. Иначе к чему было гнать корабль дальним путем вокруг всего побережья?