Шрифт:
Глава 1
Кострома. Ноябрь 1721 года
Колокол Ильинского храма, что на Русиной улице, громко звякнул, потревожив голубей, каких в достатке толклось перед церковью; те взвились в синее небо, развеселив ребятню и напугав толстых котов, гревшихся у паперти под скудным осенним солнцем.
В тот миг мимо церкви по деревянной мостовой прокатилась повозка, бухая колесами и подскакивая. Вместе с ней подпрыгивал на облучке и возница; служивый человек одной рукой придерживал обтерханную треуголку, а другой – новехонькие вожжи. От громкого колокольного звона лошадь дернулась,
Смеялась и Софья, глядя на переполох из окошка богатого дома дворян-чародеев Глинских, что стоял аккурат напротив Ильинского храма:
– Ой, не могу! Фимушка, ты только посмотри на купчиху Марью Трофимовну. Экие щеки, того и гляди треснут. А смеется-то как!
– Барышня, все б вам потешаться, – ворчала носатая Фимушка. – Слезайте уж с окна, вон и юбка помялась, и чулочки сползли. А купчиха ваша разлюбезная – дрянь баба. Ну смеется, и чего? Ей ли не хохотать при таких-то деньжищах?
Софья все еще смотрела в окно, но уж не замечала ничего, кроме богомольца в истертых худых сапогах. Видела, что беден, догадывалась, что до нищеты совсем недолго осталось, и пожалела скитальца: чуть прикрыла глаза и одарила малой толикой удачи. Волшба удалась: странник прищурился, нагнулся и поднял с земли золотой. Глядел на него, моргал часто, а после сделал так, как делает всякий человек на людной улице: спрятал деньгу за щеку и прижал рукой для надежности.
Девушка улыбнулась довольно и обернулась к пожившей служанке:
– Фимушка, что ж ты все ворчишь? – Софья оправила на себе наряд. – Чем тебе чулочки мои не угодили? Гляди, беленькие.
Девушка приподняла подол, показав удивительной стройности ножку в тонком чулке с голубой подвязкой, а вместе с ней и башмачок с щеголеватым изогнутым каблучком.
– Все бы вам наряды, барышня, – Фимушка укоризненно покачала головой. – Будет вам у окошка-то сидеть, чай, пора утричать.
– Завтракать, – Софья прошлась по светлой комнатке, покружилась, радуясь красивому платью. – Завтракать, мон шер, не утричать.
– Маншеря какая-то, – служанка шмыгнула носом. – Дюже вы умная, барышня. Куда уж мне до вас.
– Ух ты моя пышечка, – Софья со смехом обняла пожилую служанку.
– Да что ж вы творите-то? – Фимушка сердилась. – Будет вам. Егоза, как есть егоза. Ступайте в горницу, дяденька осердится.
– Опять горницу? – Софья поправила высокую причёску, пригладила волосы у висков. – Малую столовую. Не пойду, Фима, тут поем. Прикажи подать. И вот еще, нынче у дяди визитёры, так ты к полудню изволь быть здесь. Поможешь переодеться, в домашнем к гостям не выйду. Слышишь ли?
– Избаловал вас Михайла Ильич, вот ей-ей, избаловал. Одних сундуков с одежкой цельная кладовка, про обутки уж совсем молчу. Буду к полудню, коли Любовь Михална отпустит.
После слов Фимушки улыбка Софьи чуть померкла, однако, вскоре вернулась на личико
– Стало быть, сама оденусь. Как всегда.
– Что там надевать-то? Вон у кузены вашей так-да, один курсет втроем затягивать. А у вас, чай, такой беды нету, тонкая да узкая, – Фимушка подобрала легкую ночную сорочку, повесила ее на руку и ушла, оставив барышню одну, как и всегда.
Софья постояла чуть, полюбовалась на новое распашное платье, какое пошила для нее лучшая костромская портниха, и пошла к столику. Присела, оправив легкую шелковую косынку на груди, и взялась за толстый том «Русской волшбы». Открыла книжицу не наугад, а там, где остановилась прошлой ночью, и принялась усердно читать. Увлеклась и не заметила, как вошла к ней девушка-прислужница, поставила поднос с едой и быстро убежала, не сказав Софье ни слова, ни полслова, видно, не захотела мешать.
– Так-так, значит, параграф «Стужа». Тринадевятый день от праздника Святой Казанской иконы Божией Матери, посиневший камень-перстовик и ... – прошептала Софья. – И? А дальше? Страницы вырваны...
Барышня нахмурилась, но и улыбнулась вскоре: дочка потомственного дворянина Андрея Петти не умела долго сердиться, а уже тем более – отчаиваться, зная, что на всякую досаду сыщется отрада, нужно только чуть подсуетиться.
– У Пушкиных должен быть том «Русской волшбы»! – девушка вскочила и собралась было бежать, но вспомнила, что речь идет о чародействе. – Кого бы послать? Простого нельзя, не дадут книжицу. Разве что Митю попросить? Он хоть изредка, но говорит со мной.
Софья встрепенулась, прошлась от стола к окну и снова выглянула на улицу. Однако от прежнего веселья не осталось и следа: напомнила о себе скверная мысль, которая поселилась в барышне год тому назад, а теперь, будто малая заноза, саднила и докучала.
Тем годом, аккурат перед зимой, когда захворала хозяйская жена, Ирина Глинская, услыхала Софья ее стон из-за двери спаленки. Пожалев тётку, вошла и присела у постели, а та возьми и скажи:
– Софьюшка, девочка моя, – шептала недужная сухими, обметанными лихорадкой, губами. – Милая, стерегись, бойся. Холят тебя, лелеют, а ты и не знаешь для чего. Стужа...мороз...
Барышня уж открыла рот спросить, да не тут-то было: ворвался дядька Михайла, обругал и болезную жену, и сиротку Софью, какую взял на воспитание еще в младенчестве. Выгнал девушку, захлопнул дверцу жаркой спаленки и долго еще увещевал Ирину, запрещал чего-то, а чего – Софья не разобрала, зная, что дядькина волшба не позволила.
Хотела барышня пойти к тётушке другим днем, разузнать все, но не успела: Ирина отошла в мир иной, оставив по себе светлую память, горечь утраты и слова, какие надолго запомнились Софье Петти. Вот они и глодали, подтачивали, как малый червяк румяное яблоко. Потому и читала барышня «Русскую волшбу», потому и задумывалась часто, а ко всему прочему, подслушивала, подглядывала и запоминала то, что казалось ей странным, а иной раз, – страшным.
Много не выведала: домочадцы Софью обходили сторонкой, говорили мало и о самом простом. Лишь дядька Михайла Ильич беседовал с ней, сам-один пестовал и баловал. Барышне ничего не возбранялось: нарядов хотела – сей миг доставляли, спала до полудня – и тут не журили, книжек каких, яств – всегда в достатке и прямо в ее светлую просторную комнатку с посыльным.