Гонимые
Шрифт:
– Я сказал – развяжите! Моего дорогого племянника вервием опутали. До смерти плетьми забью.
Дядя разбушевался зимним бураном. Но, выгнав из юрты нукеров, успокоился, провел Тэмуджина к почетной стене юрты, усадил на мягкие войлоки, излучая радушие каждой морщинкой своего лица, сказал:
– До чего ты меня порадовал своим приездом!
Но Тэмуджин уже хорошо знал его, потому видел: за радушием дядя прячет тревогу – почему так поздно, что привело к нему нежданных гостей?
Чтобы он напрасно не изводил себя догадками, пояснил:
– Мы
– Обижаешь ты меня, Тэмуджин. Один я у тебя дядя. И вот не приедешь просто так. Только попутно.
– Так будешь встречать каждый раз – кто захочет гостить у тебя?
– Ночь же, дорогой племянничек!
– Караульных ставят не для того, чтобы они спали. И не для того, чтобы напрасно будили людей.
– Я им еще задам! Привыкли на других надеяться…
– Как это на других?
Даритай-отчигин вдруг сорвался с места.
– Разговорами угощаю дорогого гостя. Все позабыл от радости!
Он убежал из юрты. Боорчу и Джэлмэ сидели, скромно опустив глаза, но у того и у другого на губах усмешка.
Дядя вернулся в сопровождении рыхлого, опухшего от сна баурчи, стал втолковывать ему, что нужно приготовить для ужина. Баурчи почесывался, скрывая зевоту, судорожно водил скулами. Едва баурчи ушел, Тэмуджин спросил снова:
– Так на кого надеются твои нукеры?
Дядя и на этот раз увильнул от ответа. Начал расспрашивать о драгоценном здоровье матушки Тэмуджина, достойнейшей из женщин Оэлун-хатун. Ему пришлось в третий раз повторить вопрос.
– А-а… Так это очень просто – место у нас спокойное. Будь то меркиты, татары или тайчиуты, их путь к моему куреню ляжет через ваши.
– Со всех сторон чужими юртами прикрылись?
– Не со всех. Мы зато прикрываем вас от кэрэитов.
– А когда они на нас нападали? Сам такое безветренное место выбрал?
– Кто же мне выберет?
– Мудра твоя голова, дядя, – сказал Тэмуджин. – Еще не встречал такого умного человека!
Похвала пришлась по душе Даритай-отчигину.
– Я и у тайчиутов так делал. Мой курень никто ни разу не ограбил! – В его голосе прозвучала гордость.
Тэмуджин яснее, чем когда-либо, понял, почему этот человек, один из самых близких родичей, не помог ему ничем.
– Скажи мне, дядя, почему вы не избрали ханом Таргутай-Кирилтуха?
– Потому же, почему не избрали твоего отца и моего любимого брата, не захотели нойоны. Я и наши с тобой родичи Алтай и Бури-Бухэ, Хучар и Сача-беки рассудили так: кто был первым ханом монголов? Славный Хабул. А кто Хабул-хан? Дед мне, Алтану, Бури-Бухэ, прадед тебе, Хучару, Сача-беки.
Таргутай-Кирилтух ему не внук и не правнук, дальний родич. Другие нойоны судили, наверное, иначе, но тоже не хотели видеть над собой Таргутай-Кирилтуха. Я думаю, что ханом может быть только старший из рода Хабула. И никто другой!
– А кто у нас старший?
– Смотри сам. Отец Алтана – четвертый сын Хабул-хана. Отец Бури-Бухэ – третий сын Хабул-хана, Бартан-багатур – мой отец и твой дед – второй сын Хабул-хана…
– Значит, старший
– Конечно! – Даритай-отчигин вроде даже удивился, что Тэмуджин спрашивает об этом.
– А хотел бы стать ханом?
– Что ж, с помощью неба мог бы держать поводья. – Он зачем-то посмотрел на свои маленькие руки.
– Да-а… Каждый хочет быть всадником, но никто – лошадью, – вздохнул Тэмуджин.
Он пробыл в курене Даритай-отчигина несколько дней. Ублажая дядю похвалами, расспрашивал о жизни в прошлом. Много нового узнал о своем отце, о его безуспешных усилиях добиться своего возведения в ханы и о том, как он, никем не избранный, но опираясь на воинов из разных племен, по сути дела, стал ханом монголов, и если бы не его ранняя смерть, курилтай склонился бы перед его волей. Из этого разговора Тэмуджин уразумел, что жизнь отца вовсе не была простой и легкой, как ему казалось раньше. Отцу приходилось беспрерывно спорить с друзьями и сражаться с врагами, приближаться к цели не прямо, а обходными путями. Что изменилось после его смерти? Все стало не лучше, а хуже. Теперь не только невозможно избрать хана, нельзя даже собрать курилтая: так разошлись дороги нойонов разных племен.
Душевная боль не оставляла Тэмуджина, но мысли уже не увязали в ней, наоборот, сейчас он думал обо всем с какой-то особой, неведомой до этого ясностью, и ему казалось, что он видит и хорошо понимает немало из того, что недоступно взору и пониманию других. И еще казалось, что за эти дни он стал вдруг много старше не только Джэлмэ и Боорчу, но и своего дяди.
Из куреня Даритай-отчигина поехал к Алтану. Там застал и силача Бури-Бухэ. Они уже знали о рождении его сына. Поздравили, но как-то коротко, без особой сердечности, – отдали дань обычаю. Тэмуджин внутренне напрягся. Он боялся, как бы родичи не намекнули о меркитском плене Борте.
Этого он сейчас не смог бы стерпеть, неизвестно, что бы сделал с ними, с собой. Оказалось, однако, что родичам было не до мелочного злорадствования. В каком-то из куреней задира Бури-Бухэ сначала поссорился, потом и подрался с братом Джамухи Тайчаром, тоже известным забиякой. Сейчас Бури-Бухэ, крутоплечий, с покатым лбом и маленькими, как бы вдавленными в голову ушами, сердито сопел, сжимал и разжимал кулаки.
– Тайчар поборол тебя? – удивился Тэмуджин.
– Кто меня поборет? Нет такого человека. Он крикнул своих нукеров.
Они накинули на меня аркан, проволокли за конем, потом избили.
– Будешь знать, как затевать драки!
– Он твой родич, Тэмуджин! – напомнил Алтан. – Избивая родича, бьют и тебя.
Алтан вывернул свои толстые губы, его лицо медленно наливалось краснотой. У Тэмуджина гулко заколотилось сердце. Еще осмеливается упрекать! Где был Алтан, когда его выставлял на позорище Таргутай-Кирилтух? Почему тогда не наливался краснотой и не выпячивал свои губы? Все эти слова висели у него на самом кончике языка. Но он не хотел ссориться. Сказал мирно, только подрагивающий голос показывал, чего стоит ему сдержанность: