Гонимые
Шрифт:
– У меня такой нет. В стаде Оэлун-хатун найдется и такая, и любая другая. Я поеду в курень, попрошу…
– Режь, тебе говорят! – нетерпеливо перебил шаман. – С Оэлун я сам поговорю.
Из овцы шаман выдрал горячую печень, наложил на правый, вздувшийся бок Тайчу-Кури. Мальчик испуганно следил за каждым движением шамана, но не стонал, не плакал. И Хучу с гордостью подумал: «Молодец! Крепкий…»
Спустя немного времени шаман снял печень и сжег ее на огне.
Тайчу-Кури почти сразу же заснул. Он дышал глубоко и ровно.
От горелой печени шел запах
– С мясом что будешь делать?
– Мясо вари. Будем ужинать.
– Булган, давай большой котел! – весело заорал Хучу. – Ты хороший шаман, Кокэчу!
– Я Теб-тэнгри, – устало поправил его шаман.
Он растянулся на траве, подложив под голову руки, смотрел на небо, весь отдаваясь покою. Над ним звенели комары, белая бабочка села на гутул, но тут же испуганно упорхнула, оставив на голенище пыльцу с крыльев.
– Тебе, однако, не легко дается лечение, – посочувствовал Хучу.
Подумав, добавил:
– Хочешь, дам барана?
И вздохнул, все-таки барана отдавать было жалко.
– Для чего мне твой баран? Я живу как птица.
– Такое тяжелое дело – и даром! Нет, ты возьми барана! – Хучу обрадовал отказ Теб– тэнгри, и теперь он сам себе хотел казаться щедрым.
Теб-тэнгри повернул голову, снизу вверх посмотрел на Хучу.
– Почему бы тебе не отдать мне коня?
– Коня? – смешался Хучу.
– Ну да, коня. Я изгнал духов зла. Твой сын будет жить.
– Но у него не будет коня, если отдам.
– Не нужен мне твой конь, глупый ты человек! Понадобится – у таких, как ты, просить не стану.
Хучу успокоился. Нарезал мяса, опустил в котел, присел к огню.
Предвкушение сытного ужина, скорое выздоровление сына сделали его благодушным, ему хотелось говорить о чем-то большом и значительном.
– Каких духов больше, злых или добрых? – спросил он.
– А каких людей больше?
Над этим он никогда не задумывался.
– Не знаю.
– Злых не так уж много. Но один злой человек может испортить жизнь сотне, тысяче хороших людей, – сказал Теб-тэнгри.
Хучу подумал о Таргутай-Кирилтухе. Этот, если захочет, любого сделает несчастным.
– Верно! – Хучу вздохнул. – Ох, как верно говоришь, Теб-тэнгри. А как уберечь себя от злого человека?
– И злой дух, и злой человек признают одно – силу. Добычей коршуна становятся утята, а не синеперые селезни.
Ужинали в юрте. Теб-тэнгри ел мало. Хучу не понимал, как можно довольствоваться одним небольшим куском, когда мяса целый котел. Сам он ел не торопясь, чисто обгладывая кости, высасывая из них нежный мозг. С передышками, с разговорами он мог бы есть до полуночи. Однако ужин был неожиданно прерван. К юрте подскакали три всадника. Не слезая с коней, они потребовали, чтобы Хучу вышел к ним. Он остановился за порогом.
– Если добрые люди, заходите. Мой котел до краев наполнен мясом.
Они даже не поблагодарили за приглашение.
– Ты чей пастух?
– Я пасу овец вдовы
– Утром снимайся и кочуй вниз по Онону. Ты теперь пастух Таргутай-Кирилтуха.
– А овцы?
– Вот безголовый! Все, что раньше принадлежало Есугею, мы забираем и возвращаем тем нойонам, которые давали ему воинов и коней.
– Да, но овец ему не давали, – сказал Хучу. – Он их пригнал из татарских нутугов.
– Поговори еще! – прикрикнул на Хучу один всадник.
– Дай ему! – посоветовал второй.
Третий молча хлестнул плетью по спине. Удар был не сильный, но чтобы не получить еще одного, Хучу охнул и застонал. Из юрты выскочил Теб-тэнгри, негромко сказал:
– Прочь отсюда, вонючие росомахи!
Тот, что ударил Хучу, снова поднял плеть, но один из его товарищей отвел руку, предостерег:
– Это шаман!
– Вы чьи люди? – спросил Теб-тэнгри.
– Таргутай-Кирилтуха. Мы выполняем его повеление.
– Уезжайте.
Всадники поехали. Один из них обернулся:
– Мы завтра вернемся. Запомни, пастух, утром ты должен быть готов. За ослушание будешь бит!
Теб-тэнгри сразу же заседлал своего коня.
– Ты в курень? – спросил Хучу. – Я тоже поеду.
Глубокой ночью они прискакали в курень и разбудили Оэлун. Все, что рассказали, она приняла как будто спокойно, не испугалась, даже не удивилась.
– Позови отца и деда, – попросила она Теб-тэнгри. – А ты, Хучу, иди по юртам, подыми всех мужчин. Потом заседлай свежую лошадь и скачи по ближайшим айлам. К утру все мужчины должны быть здесь.
Остаток ночи Хучу мотался по степи. В курень он вернулся уже на восходе солнца. Возле юрты Оэлун толпились люди. Всем желающим выдавали оружие. Получил меч, копье, лук и Хучу. Люди тревожно переговаривались, гадали, что будет. Из юрты вышли Мунлик, Чарха-Эбуген, Оэлун. Все сели на коней. Оэлун оглядела разом притихших людей.
– Нукеры, воины и пастухи Есугея, – негромко сказала она, – вы храбро сражались против наших врагов. Теперь Есугея нет, и кому-то кажется, что мы беззащитны, что нас можно обижать, а достояние детей Есугея бессовестно расхищать. Мы не будем безропотны, не уподобимся стаду испуганных овец. Я сама буду сражаться рядом с вами… – Она повернулась к тугу – древку с тремя хвостами яков, поднятому Мунликом. – Знамя Есугея, ни разу не выпавшее из его рук, поможет нам отогнать бесчестных грабителей.
Из юрты с чашей в руке вышел Теб-тэнгри. Шепча молитву, он окропил туг. И сразу же поскакали. От бессонной ночи, усталости и утреннего холодка по спине Хучу пробегали мурашки, но, если бы сейчас его отправили в теплую постель, он ни за что бы не пошел. Он снова был воином, тяжелый меч оттягивал его пояс, внушая чувство собственной значимости. Пробившись ближе к госпоже, он любовался ею и гордился так, словно она была его сестрой. Ее маленькие руки крепко сжимали поводья, на поясе висела короткая кривая сабля, вдовья шапочка была низко надвинута на лоб. Она была бы похожа на юного воина, если бы не горестные морщинки у рта, старившие ее лицо.