Гонители
Шрифт:
– Наш Кулкан не видел тебя уже несколько дней… Подари вечер нам.
Все-таки она умела приходить на помощь, когда это было необходимо. Он улыбнулся Джучи, развел руками – сам понимаешь, ты же мужчина… Сын не принял его дружеской доверительности. Поклонился ему не как отцу, как повелителю.
– Могу ли я попросить о милости?
Помедлив, он с холодком сказал:
– Проси.
– Прошу милости не для себя. Мы взяли в плен младшего из сыновей Тохто-беки. Он такой стрелок из лука, каких я не видел. Спроси у Субэдэй-багатура. И молод.
– Это
Хан вспомнил, как гнался за хуланом, метал стрелу за стрелой – и все мимо… Они радуются силе и твердости руки, зоркости глаза какого-то недобитого врага, когда… Но об этом никому не скажешь. Досада росла в нем.
– Что же ты хочешь для этого… как его?
– Для Хултугана. Сохрани ему жизнь, отец. Такие люди рождаются редко.
Досада переросла в неясную обиду. Хулан это почувствовала.
Наклонилась к Джучи.
– Не взваливал бы на плечи отца все несущие, лишние заботы.
– Стыдись, он твой соплеменник, меркит, – укорил ее Джучи.
На висках Хулан качнулись подвески с крупными рубинами. Вспыхнули уши, стали ярче рубинов, но сдержанность не оставила ее.
– Тебе ли, Джучи, напоминать об этом?
– Тебе ли, женщина, встревать в разговор мужчин?
– Женщина создана для того, чтобы оберегать мужчин.
– И путаться под ногами, когда они того не желают.
Они говорили вполголоса, и со стороны все можно было принять за шутку. Но хан видел, как ширится, углубляется непримиримость сына и Хулан.
Гневно приказал:
– Хватит! – Глянул на нойонов – они стояли, потупив взоры, будто стыдились того, что слышали, – быстро-быстро пересчитал пальцы. – Джучи, для вас, моих сыновей, я завоевал столько земель, покорил столько племен и народов… И ты просишь… Не можешь обойтись без какого-то Хултугана, сына врага нашего рода! Не будет милости! Самое лучшее место для врага – в земле.
– Смилуйся, отец, ради меня!
– Ради тебя, ради всех моих сыновей и внуков я не знаю покоя, не даю себе отдыха. Я думаю о том, как уничтожить врагов, ты, мой сын, – о том, как сохранить им жизнь. Это негодное дело. Подумай о своем имени. Доброе имя ищи – не найдешь, дурную славу скобли – не соскоблишь… Боорчу, скажи кешиктенам, пусть они отправят Хултугана к его отцу и старшим братьям.
– Великий хан…
– Молчи, Боорчу, и делай что велено!
– Отец, это жестоко… Ты жесток, отец! – Кровь отхлынула от лица Джучи, страдальческие глаза стали большими – будто его самого приговорили к казни.
В душе хана шевельнулось смутное сомнение в своей правоте, но он отмахнулся от него: сомнение – удел людей слабых.
– Да, сын, я жесток. Но жестокость к врагу – милосердие к ближним.
Сын молча вышел из юрты.
Глава 7
За городской стеной Хотана на просторной равнине шло торжественное
39
Мимбар – кафедра для проповедей, амвон.
Кучулук осадил коня перед мимбаром. Пыль из-под копыт серым облаком покатилась на правоверных. За спиной Кучулука сопели кони его воинов.
Имам, лизнув палец, перевернул страницу Корана, метнул на Кучулука и его воинов настороженно-враждебный взгляд. Уничтожением посевов вокруг Хотана и Кашгара Кучулук принудил мусульман к покорности. Но они тайно и явно уповали на хорезмшаха Мухаммеда… Несколько дней назад Кучулук потребовал от Алай ад-Дина включить в хутбу свое имя. Старый гурхан вознесся в райские сады, слушать песнопение ангелов, и теперь Кучулук был единственным правителем остатков его владения, наследником его титула.
Имам отложил Коран, поднял к лицу сухие руки.
– О боже! – Слово вырвалось, как вздох. – Сделай вечными основы царства и веры, подними знамена ислама и укрепи столпы неоспоримого шариата, сохраняя державную власть великого, справедливого, великодушного владыки народов, господина султанов, распространителя устоев спокойствия и безопасности, дарителя благодеяний – того кто дает помощь рабам, больным, того, кому дана помощь от неба, кому дана победа над врагами, кто поддерживает правду, земной мир и веру – халифа Насира, – да сделает аллах, которому слава, вечным его царство в халифате над землей и да увеличит его доброту и благодеяния.
К концу чтения хутбы голос имама набрал силу, он раскатывался над правоверными не смиренной просьбой, а грозным предостережением.
– Я не слышал своего имени, – сказал Кучулук. – Может быть, ты произнес его слишком тихо?
– Твоего имени я не произносил.
– Почему, достойный?
– Законным государем и правителем может быть только тот, чью власть освятил своим соизволением наместник пророка – халиф.
Имам говорил с ним как с учеником медресе, ровным голосом, но из глаз не уходила враждебная настороженность.
– Ваш халиф далеко. Ты, имам, узаконишь мою власть над правоверными.
– Я этого не сделаю.
– Найду другого имама.
– Другой тоже не сделает. Это право принадлежит халифу. Никому более.
– Тогда ты поедешь в Багдад и возвратишься с соизволением халифа.
– Я не поеду в Багдад. И халиф не даст тебе своего соизволения.
– Зачем, достойный, упрямишься? Ты видишь, я терпелив. И ты знаешь: я настойчив.
– Мы напрасно тратим время. Правоверными не может править неверный.