ГОНИТВА
Шрифт:
– Извольте!
Тумаш сцепил на столе перед собой крепкие тонкие пальцы. Айзенвальд неспеша налил себе чаю, неспеша размешал в стакане сахар, отпил. Усталость отступала, а непримиримый вид юного секретаря подначивал к дерзости.
– Во всяком преступлении… э-э… следует искать, кому оно выгодно, – генерал перерасставил чайник и стаканы на круглом подносе. – Будь я следователем… – он щелкнул ногтем по серебряному боку чайника. – Учтите, я не собираюсь оспаривать душевных качеств пана Рощица-Замойского, поскольку с ним не знаком. А значит, все дальнейшее – лишь мои предположения.
Тумаш подобрался, взгляд его сделался
– Итак, будь я следователем по этому делу, я бы рассматривал следующие три возможности. Убийство из мести, из-за денег, и политическая расправа.
Секретарь молчал: видимо, пока был согласен.
– Рассмотрим меркантильный вариант. Насколько я понимаю, у князя Омельского не имелось других наследников, кроме сестры Ирины, в замужестве Рощиц-Замойской. Ее супруг – душа общества, страстный охотник и хлебосольный хозяин. Он скорее убьет время в лесу на ловах либо за накрытым столом, чем с расчетными книгами. Ставлю в заклад свой письменный прибор, – Генрих, дотянувшись, огладил ощетиненных бронзовых медведей, сжимающих в лапах перья, – что долгов у пана Константы больше, чем доходов. И вся история подстроена им от начала до конца, чтобы проблему эту решить.
Айзенвальд загнул палец:
– Князь Пасюкевич не знает окрестностей, а если знает, то не настолько хорошо, как владелец Трайнавы. Ему не хочется выезжать на охоту, но шурин настаивает, почти бросается в драку. Верно?
Он загнул второй палец. Тумаш обреченно кивнул.
– Третье. Опытные егеря, обязанные удержать пана Витольда рядом с остальными, и, по уверениям пана Константина, защитить его от вероятной опасности – отчего-то теряют гостя из виду. И не ищут его, когда гроза прошла. Или ищут, но без должного усердия. Почему?
Занецкий вытянул шею: точно надеялся в блестящем боку чайника увидеть ответ на это "почему". Но упорно и гордо отмалчивался.
– Еще одна странность. Следователя к найденным телам берут не местного, который все и всех знает, а вызывают из Вильни. На этом теряя еще полдня. Удивительно, что покойники вообще дождались осмотра, а не были съедены: муравьями, например. Или болотными рысями навроде той, чья шкура украшает стену пана Борщевского.
– Что из Вильни – это скорее в пользу пана Константина, – хмуро возразил студент. – Местного пристава подкупить или запугать легче, чем виленское светило.
– Верно. Но не исключено, что однажды он все равно проболтается. Поэтому гораздо логичнее пригласить кого-то со стороны, – Генрих поболтал ложечкой в остывающем чае, – как следует извозить в болоте, хотя, вероятно, имеются гораздо более удобные подходы к этому островку… Дедок же не самоубийца лезть за клюквой по пояс в грязи, ежеминутно рискуя утонуть.
– Но их же никто не убивал! – Тумаш уронил в пустой стакан щипчики для сахара и густо покраснел. – Ран же не было!
Айзенвальд потер щеку плечом, вытащил щипцы, отряхнул и задумчиво повертел в руках, глядя, как огонь мягко отражается в серебре:
– Вы когда-либо слышали про духовые трубки, привезенные иезуитами из Нагуаля в шестнадцатом веке? Такие использовали для охоты краснокожие. Трубку заряжали шипом ядовитой акации. Хватало легкой царапины, чтобы убить животное куда более крупное, чем человек, – Айзенвальд подтянул к себе газету, ногтем отчеркнул нужное место. – Вот, на открытых частях
Тумаш горестно, не скрываясь, вздохнул. Видимо, все еще не желал расстаться с версией о таинственной смерти, жуткой и загадочной; с видением, в котором князь со слугой убегают от навьев по болоту, спотыкаясь, врезаясь в кусты и размахивая бумажкой с молитвами…
– Версии о политической расправе и мести изволите?
Секретарь застонал, умоляюще вскинув руки. Айзенвальд аккуратно положил щипчики на край подноса:
– Сердитый я сегодня какой-то, простите.
Тумаш немедленно расплылся в улыбке:
– Чего там… Интересно вы все это рассказываете. Словно сами присутствовали. Вам бы на заседании Виленского исторического общества выступить, чтобы наш Долбик-Воробей не сильно нос задирал.
– Так почему его не утереть?
Тумаш обиженно пошуршал газетами:
– А кто меня пустит?… Там только профессура да заезжие знаменитости голос имеют. А кстати… граф Адам Цванцигер сегодня там уникальный доклад сделал, касаемо последних раскопок на горе Вздохов в Краславке. Факультет просто гудит. Я с его племянниками дружен. Вот поеду и узнаю из первых рук…
– Цванцигер? – переспросил генерал, вздрагивая. Именно в Краславском поместье этого самого Цванцигера служил нынче управляющим пан Алесь Ведрич, чьи деяния последние два дня не давали Генриху покоя.
– Ага! Он фольклорист, историк, археолог – не хуже Розеты. Его только кузены Тишкевичи в науке переплюнули. А хотите, вместе поедем? Там всегда интересно, – Занецкий вскинул длинные наивные ресницы.
– Да, – Айзенвальд коротко кивнул. – Я буду готов через четверть часа. Еще чаю, или распорядиться об ужине?
Занецкий облегченно выдохнул:
– Там накормят. У пана Адася всегда замечательно кормят, – облизнулся и, высмотрев на подносе кусок сахара покрупнее, звучно им захрустел.
Над кавярней в самом конце улицы Замковой, выходящей на Соборную площадь, отлитые из чугуна изящные женские ручки держали изрядную стопку чугунных же блинов. Должно быть, поддразнивали голодующих в квартире над ними аристократов. Но Сырная неделя еще не наступила, и аристократы не велись. Сидели из взгляда на экономию или любопытствующие патрули в почти полной темноте – пять-шесть свечек не в счет. Какие балы здесь закатывались когда-то! Свечки горели сотнями, в разбросанных по лестничному ковру цветах тонули по щиколотку… К ужину собрались только родственники: самые именитые фамилии: Тишкевичи, Тезенгаузы, Цванцигеры… У раскаленной печки дремал кавалерийский полковник из Блау. За двадцать лет он так и не удосужился толком выучить лейтавское наречие, но был очень полезен с точки зрения на тех же патрулей и успел сделаться привычен как предмет меблировки. Ему подливали коньяк и больше не обращали внимания. Тихо позвякивало в столовой серебро, звенел хрусталь, точились разговоры, а за окнами мягкими лапами обнимал Вильню снег.