Гор
Шрифт:
Вновь выжидающий взгляд, вновь кивает княжич. Сглатывает. Но любопытство соседствует с волнением, побуждая поёрзать, вытянуть шею, чтобы получше видеть бумажный шар, украшенный изображениями кварцево-розовых лилий.
– Его, – князь кладет на стол волчок, многоцветны грани, – ты должен удерживать даром от падения. Даже если я прикажу тебе скакать по комнате, волчок не должен дрогнуть. Позже ты будешь не только удерживать его, но и раскручивать сам.
– Я всё понял, отец, – лепечет с готовностью мальчик, облизнув губы.
Трепещет сердечко. Никогда
– Тогда, – отставляет в сторону шкатулку князь. Обманчиво расслабленно опирается на руки за своей спиной, огромный, непоколебимый, давящий одним присутствием. Покоится на груди перекинутая через плечо толстая серебряная коса. – Приступай. Доведи шар до выхода.
Подвигается к столику вплотную княжич, не знает, куда деть руки и как действовать, потому кладет ладони на колени, выпрямляет спину, весь поддается вперед импульсом. Сжатая пружина в животе, складочка пролегает меж сведенных над переносицей бровей, от натуги сбивается на сопение дыхание. Взгляд же вонзается в бумажный шар. Ничего не происходит. Отец смотрит сверху-вниз точно идол с алтаря: без всякого выражения в мутной серости очей.
Мальчик же сопит громче. Направляет свой порыв к шару, цепляется за него мыслями. Скользко, трудно. Разжимается пружина в животе, в груди нарастет давление, а голову набили ватой. Расцветает треск радужных бликов, будто поленья в костер подбросили. Шар вдруг вздрагивает, катится в сторону.
Восторженно распахивает глаза княжич, оперевшись на стол, наклоняется ближе, не отпускает бликами шар, а тот принимается метаться, тычась в стенки, подскакивать, да столь прытко, что в какой-то момент вылетает из лабиринта. Раздается в покоях детский смех. Радостно хлопает в ладоши, ловит шар, вертит в пальцах, пытаясь осознать случившееся.
– Это игра? – повисает вопрос. Вмиг смывает веселье ледяной водой.
Обмирает княжич. Поднимает медленно взгляд на отца, а внутри словно дыру пробили. Страшно. Страшно и гулко-пусто сделалось в миг. Князь же не изменил позы, только во взгляде сквозит нечто непонятное. Так не на людей глядят, так глядят на пыль под ногами, на мерзкое раздавленное насекомое, что мешало.
Мотает головой княжич. Виновато кладет бумажный шар обратно в лабиринт.
– А мне кажется, ты воспринимаешь это как игру, – продолжает князь тоном палача.
– Простите, отец.
Но отец будто и не слышит.
– Тогда поступим иначе. Шар должен оказаться на выходе из лабиринта до того, как я досчитаю до шестидесяти. Раз, – мальчик потерянно вскидывает брови, – два, – мальчик спешно опускает взгляд, снова напрягшись всем телом. – Три.
Приходит в движение шар. Рывками катится по дорожке, налетая на углы. Раскраснелись щеки княжича, гудит в висках.
– Сорок пять.
До конца отвратительно далеко. Пружина в животе уже скрипит от
– Ещё раз, – звучит приказ.
Возвращает шар в центр лабиринта мальчик. Набирает полную грудь воздуха, но продышаться не выходит. А отец начинает считать заново. Путаются дорожки, тупик вызывает дрожь губ. Не слушается шар, постоянно норовит повернуть не в ту сторону, вертится вокруг оси. Истекает срок.
– Ещё раз.
Ещё медленней стал двигаться шар. Скорее трепыхается полумертвой пташкой. Давит желание расплакаться мальчик, пусть и удушливо жарко шее и лицу, пусть и в носу влажно хлюпать стало, а в глазах двоится. Позывы тошноты, обосновавшись в желудке, ползут склизкими щупальцами.
– Пятьдесят восемь, – шар переваливается тяжело, словно не бумажный, а уже стальной. – Пятьдесят девять.
– Простите, простите, – срывается княжич. Брызжут слезы. Он торопливо утирает их рукавом, хнычет жалобно. – У меня не получается.
Отцовские пальцы оказываются на вороте обескураживающе быстро. Схватив, тянут на себя с чудовищной силой. Смахивает князь на пол лабиринт, затаскивает мальчика на стол, прежде чем обрушиться на шею сына, сдавить одной рукой.
Сиплый вскрик. Детские пальцы скребут по широкому мужскому запястью, пока жесткие пальцы усиливают давление. Зверь на изнанке сознания. Щерится боли своего маленького хозяина, размывая взор, рвется наружу.
Другой же зверь выплескивает силу на собственное дитя. Наблюдает князь безучастно за тем, как бьется в конвульсиях сын, за тем как багровеет мальчишечье лицо, вздуваясь синими прожилками вен, как лопаются сосуды в налившихся кровью глазах, как слюна течет с раскрытых в тщетной попытке вдохнуть искривленных губ.
И когда закатываются зрачки, хватка князя ослабевает, перемещается на волосы, закапывается в них пятерней, дергая обмякшего, судорожно хрипящего, обмочившегося мальчика вверх. Шипит серой мутью очей:
– Я же сказал, что убью тебя. Понял теперь, что это значит? – оттягивает князь голову сына, вырывая из уст скулящий полузадушенный писк, чернеют синяки на детской шее. – Если бы твоя мать могла родить ещё, я бы не нянчился с тобой. Не смей жаловаться. Ты обязан справиться…
Внутренний двор мал и гол. Прилегает к саду шрамом, отгородившись узкой канавкой с проточной водой с одной стороны, а с другой высокой стеной ограды. Новая площадка для отцовских упражнений.
Не способен удержаться в круге княжич. Сжимает кулаки столь крепко, что ногти впиваются в ладони, хмурится до рези в глазах, а песок шуршит. Песок пиками ломает проведенную линию, размыкая круг раз за разом. Не помещается. «Цветение» мальчика не помещается в очерченные рамки.
Налетают вдруг радужные блики. Княжич успевает ошарашенно открыть рот, когда удар сбивает его с ног. Давит многотонной плитой, безжалостно замыкая в тесный короб со всех сторон, куда не метнуться. Песок царапает щеку, а радужные молнии хищно изгибаются.